Андреа Де Карло - О нас троих

Мизия, еще бледная, засмеялась, сказала:

— Ну перестаньте, — но волнение озарило ее лицо и разлилось по щекам румянцем.

Марко выглядел так, будто возвратился с поля боя: он подошел к Мизии, положил ей руку на плечо, похвалил, дал несколько советов и спросил совета у нее, прежде чем опять заняться камерой, светом, всеми прочими частями машины, которые ему приходилось постоянно поддерживать в рабочем состоянии.

Пока он говорил с помощником оператора, Мизия подошла ко мне:

— Это было не совсем беспомощно?

— Нет, — сказал я так громко, что она вздрогнула. — Это было потрясающе.

В ответ она, посреди царящей кругом суматохи, взглядов, жестов, перестановок, порывисто потянулась ко мне и быстрым, как вздох, движением коснулась губами моей щеки; через секунду она уже была в нескольких метрах от меня, снова рядом с Марко. Он был как натянутая струна электрогитары; он видел, что с его фильмом что-то происходит, но еще не знал, что именно, еще почти ничего не знал о Мизии. Они перекинулись парой слов и, отделившись от нашей маленькой группы, принялись что-то горячо обсуждать у дверей гостиной. Марко жестикулировал, Мизия ходила туда и обратно, похожая на мима или ниндзя в своем черном одеянии: их уносил один и тот же поток: его, мрачного и темного, и ее, светлую и ясную.

Вечером, когда мы все вконец обессилели и съемки закончились, я спросил Мизию, можно ли проводить ее домой. Она, не отвечая, посмотрела на Марко, но он увлеченно беседовал с помощником оператора, который объяснял ему что-то о проявке пленки, зато стоявший неподалеку Сеттимио Арки не сводил с нас своего липкого взгляда, и Мизия сказала:

— Хорошо.

Я не мешкая повел ее к выходу, наспех попрощавшись с Марко и остальными, словно надо было бежать, пока не поздно, разорвать магнитное поле. Мизия сказала: «Всем пока, до завтра», — но голос ее звучал через силу, и ноги двигались через силу, и мне хотелось схватить ее за руку и утащить прочь. Марко обернулся, но было поздно: он так и остался стоять в недоумении, с поднятой рукой и открытым ртом.

Я отвез Мизию домой на своем «пятисотом», и полдороги мы молчали, а другие полдороги без умолку говорили обо всем, что произошло за день. В тесном салоне машины я ощущал, как удивление, веселье, безрассудство по-прежнему кружатся в ней, словно разноцветные пылинки в луче света, заставляя ее смеяться, все время менять позу, выглядывать в окно, закуривать сигарету, поворачиваться ко мне. Она казалась мне еще красивее, чем когда я увидел ее в первый раз, еще живее; порывы восторга еще быстрее сменялись у нее приступами неуверенности, она говорила: «Никогда не думала, что способна на такое». Говорила: «Это увлекательнее, чем я думала. Это странно. Что-то вроде телепатии, нет?». Говорила: «Надо мной не смеялись? Я не была похожа на бездарную дуру и эксгибиционистку?» Говорила: «Как ты думаешь, так пойдет и дальше, или через пару дней все будет ужасно трудно и бессмысленно и всем станет неинтересно?»

Я пытался ее ободрить, хоть и не был вполне уверен, что мы говорим об одном и том же. Машину я вел рывками, чуть не врезаясь в стоящие и едущие машины, жестикулируя, выпуская из рук руль, и по-прежнему говорил слишком громко. От волнения и растерянности я был сам не свой, чувства во мне вспыхивали, мелькали, скользили, бешено кружились. Я смотрел на ее профиль и впитывал каждую интонацию, каждый жест, и мне казалось, что я каким-то поразительным образом превратился из влюбленного в просто друга, а через секунду я чувствовал себя словно альпинист-романтик, который пытается совершить восхождение, но посреди пути теряет решимость и впадает в еще большую ревнивую неуверенность, чем раньше. Только мне начинало казаться, что я наконец совершенно спокойно и даже с радостью отношусь к участию Мизии в съемках, как через секунду, при мысли о природе их с Марко притяжения со мной случился приступ самой настоящей паники.

Когда я остановился возле ее подъезда, Мизия спросила:

— Ливио, ты в порядке?

— Все отлично, — сказал я. — Просто устал.

Она немного подождала, не отводя взгляда, но была настолько взбудоражена, что вряд ли могла сосредоточиться на чем-то одном, и ждать, что она повторит свой вопрос, не имело смысла.

Фильм Марко превратился в какую-то лихорадочную и изнурительную игру, требовавшую внимания, энергии, способностей, но и этого было мало, каждого участника она вынуждала выкладываться без остатка. Когда сегодня я думаю о том времени, мне вспоминается запах раскаленных ламп и духота битком набитой комнаты, покалывание в ногах, онемевших от неподвижности, изнуряющее ожидание, внезапно сменяющееся бурной деятельностью, взгляды десятков глаз, сосредоточенные на каждом еле заметном движении. Тогда я этого почти не замечал: все мои органы восприятия на девяносто процентов были поглощены тем, что происходило между Марко и Мизией.