Андреа Де Карло - О нас троих

Двадцать пятого мая позвонила мама и сказала, что мне пришло письмо, на ее адрес.

Лондон, 14 мая

Дорогой Ливио,

Когда ты получишь это письмо, меня уже несколько дней как не будет в Лондоне, так что не звони и не пиши: я уезжаю на другой конец света и, думаю, теперь не скоро обзаведусь постоянным адресом.

Здесь все кончено, не потому, что я разочаровался, потерял последние иллюзии, дошел до точки, впал в отчаяние, устал от повторяемости здешней жизни, и не потому, что напоминания об оплате и квитанции забили целую полку старого кухонного шкафчика. Все кончено, потому что на прошлой неделе я проснулся в три часа дня и понял, что знать не знаю, что за девушка спит в моей постели; потом пошел в ванную, посмотрел в зеркало, понял, что, опять же, знать не знаю, кто я такой, и тут у меня началась такая жуткая паранойя, что я стал биться о стены, словно обезумевшая ночная бабочка; видел бы ты лицо несчастной девушки, когда она притащилась узнать, что происходит, но, клянусь, я в жизни не испытывал такого сильного, отчаянного страха без границ, и внутренних, и внешних. Помнишь, ты рассказывал: в детстве иной раз как начнешь смотреть на какой-нибудь предмет, думая о его названии, и вдруг вообще перестаешь понимать, что это такое, и все предметы вокруг теряют смысл. Вот то же самое: слова внезапно разошлись со своими значениями, не осталось ничего, хоть отдаленно мне знакомого, словно я пришелец с другой планеты, который с бесконечным терпением подбирал код к чему-то, что происходит на Земле, а когда уже поверил, что не зря старался, код взял и не подошел, и все его представления развалились, словно порушенная за несколько секунд театральная декорация. Я ходил от стены к стене, в голове крутились совершенно непонятные мысли о себе самом, знакомых и незнакомых людях, тебе, Мизии, сыне, о разных эпизодах моих фильмов, предметах, именах и лицах, жестах и словах; так мелькают в окне дорожные указатели, когда мчишься на потерявшем управление высокоскоростном поезде, и чем острее я это сознавал, тем быстрее несся поезд, полностью вышедший из-под контроля. Это так страшно, Ливио, и ты из тех немногих, кто способен понять, что я хочу сказать. Единственный способ выбраться из такого состояния — ползти по-пластунски, как человек, уцелевший при землетрясении, жаться к земле, вслушиваясь что есть силы в самые простые звуки и даже не мечтая восстановить систему более сложных связей с миром, ведь следующий толчок будет еще сильнее.

Так что теперь я ползу по-пластунски, жмусь как могу к земле — отсюда не больно падать, пел Дилан. Мы слишком долго переливали из пустого в порожнее, называя это «культурой», и вдохновлялись идеологией непрерывного движения в никуда, которое достаточно тебя изматывает, чтобы дать иллюзию занятости, пока мир становится все гаже и гаже, а ты — рабом самого себя, рабом, золотящим олово, чтобы скрыть: ни на что нужное и конструктивное ты не способен.

Сам видишь, очередные слова, выкрикнутые в пустоту; что реально — так это моя дорожная сумка на полу перед входной дверью, а еще — что через десять минут я сяду на метро и поеду в Хитроу, а там сяду на самолет до Лимы, где меня подберут ребята из «Хаутам»: бедолаги пытаются что-то сделать, выступая против политики посаженного ЦРУ ублюдочного правительства, против маоистов, наркоторговцев, транснациональных компаний, католических миссионеров и вообще против всех. Кто знает, может, для меня это шанс заниматься той единственной работой, которую я умею делать, не заботясь в кои-то веки о себе любимом и о прибыли, которую она принесет. Так вот, я хочу снимать, не вдохновляясь ничем посторонним, просто показать жизнь такой, какую ни на одном новостном канале не могу показать, и единственное, что меня волнует, — будет ли от этого хоть какая-то практическая польза.

Прости, что я не позвонил тебе (и что ты, наверное, искал меня, а найти не мог), но я не хотел, чтобы ты считал себя виноватым или связанным обязательствами и так далее, тебе и так слишком часто приходилось быть свидетелем самых моих дурацких поступков. Сейчас мне кажется, что я до сих пор не сделал ничего такого, что имело бы смысл или реальнуюценность, я говорю и о том, что сделал сознательно, и о том, что получилось само по себе, и все мне кажется пустым и никчемным, жалкий обман, как и все, что теперь удается состряпать, продать и разрекламировать.

Прощаюсь, а то опоздаю на самолет, надеюсь, тебе живется интересно и ты думаешь не о том, удастся или нет устроить выставку, а о том, что сам испытываешь, о людях рядом с тобой и обо всем остальном. Если вдруг повидаешься с Мизией и малышом или будешь говорить с ними по телефону, мысленно поцелуй их обоих за меня, но, пожалуйста, не говори, что я тебя просил, и про это письмо тоже говорить не стоит. Пока!