Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

А Дмитрий Дмитрич, став правой рукой Арсентьева, продвигался с ним вместе по служебной лестнице, отставая лишь на ступеньку. Ширились деловые связи Дмитрия Дмитрича, умножался опыт. Теперь никто уж не рискнул бы подписывать у него заявку на спирт «для протирания оптической оси теодолита». Плавсредства, автотранспорт, буровые агрегаты, снаряжение поисковых партий, мастерские, кондвор – все это требовало неусыпного внимания, все это было хозяйством, а мужицкая закваска не позволяла ему быть плохим хозяином. Арсентьеву оставалось только распоряжаться финансами и осуществлять общее руководство, что, как известно, при хорошем заме большого труда не составляет.

Так и тянул Дмитрий Дмитрич свою лямку: отрабатывал сперва долг благодарности, потом право на автономию. Дело в том, что еще до перевода в Туранскую экспедицию Дмитрий Дмитрич почувствовал усталость. Захотелось и ему на склоне лет поруководить через заместителя. На крупное хозяйство он претендовать не мог, образование не пускало, а средняя разведочная партия – самое то, и оклад не меньше. Арсентьев обещал, но очень туманно; ясно было, что по доброй воле он Дмитрия Дмитрича на самостоятельный баланс не отпустит. И копилась, копилась у Дмитрия Дмитрича неприязнь к патрону, к тому, как тот ловко устроился в жизни.

Открыто порвать с Арсентьевым Дмитрий Дмитрич все же остерегался, но порой становилось просто невмоготу, особенно когда Арсентьев начинал к нему цепляться по пустякам, и тогда Дмитрий Дмитрич мысленно грозил: «Погоди, бляха-муха, я и тебе когда-нибудь сделаю». Что он сделает и как – этого Дмитрий Дмитрич никогда не знал заранее, на то есть случай, но мысль эта уже не пугала его, он даже свыкаться с ней начал. Будет время… А пока что есть смысл подыграть патрону в той заварушке вокруг Князева, фигуры в экспедиции заметной, подыграть и поглядеть, что из этого получится.

При всем том Дмитрий Дмитрич никакого зла к Князеву не испытывал и даже в какой-то мере любил его. Так любит хозяйка годовалого боровка, которому быть заколотым к празднику, так охотник любит зверя которого скрадывает… Ну, может, и не любят или не думают, что любят, но уж во всяком случае не ненавидят.

Матусевич лежал на правом боку, под одеялом, грел жене спину, ощущая сквозь ночную рубашку ее тело, и осторожно поглаживал женино плечо. Время от времени его ладонь делала поползновение проникнуть в вырез рубашки, но Лариса недовольно поводила плечом, и он убирал руку.

Он нежно касался губами ее шеи, колючих волосков недавней стрижки. Ладонь его снова гладила плечо, руку, локоть, двигалась вдоль теплого бедра, ласкала колено…

– Володя, не будь животным!

Как сухо и резко звучало в ее устах его собственное имя! Он убирал руку, поворачивался на другой бок и отодвигался на край постели. Часто глотал пересохшим горлом. Он был близок к тому, чтобы, сорвав с жены одеяло, рывком повернуть ее к себе… Женщины любят силу, женщин нужно брать силой – эти понятия внушал ему один дружок еще в школе. Позже, накануне женитьбы, родители деликатно подсунули ему «Книгу о супружестве» немецкого профессора Нойберта, и он понял, что его дружок-наставник – просто грубый человек. А потом все смешалось, он уже не знал, чьим советам следовать. Все было неведомо, сладко, щемяще сложно. Лариса была у него первой, а первая страсть не слушает советов, девиз ее – нетерпение…

Сейчас он лежал на самом краешке супружеского ложа, на железке, которую обнажил съехавший узкий матрац, и ему было обидно и тревожно. Он чувствовал, что с его Лисенком что-то творится: она последнее время совсем другая, его объятия и поцелуи, когда они остаются одни, встречают сопротивление; его внимание и предупредительность подчас раздражают ее. Он не знал, чем объяснить эти перемены, терялся в догадках.

Он прислушивался к слабому дыханию жены, гадал, спит она или не спит, и все ждал, что вот она пошевелится, вот повернется к нему, и рука ее просто и доверчиво, как раньше, ляжет ему на плечо…

А Лариса забилась в ложбину между краем матраца и стеной, прижала лоб к холодной шершавой штукатурке, и все помыслы ее были о человеке, который – слышно было – ворочался на скрипучей «сороконожке» за тонкой дощатой стеной, в трех шагах от ее постели.

Как в любом коллективе, в Туранской экспедиции существовало общественное мнение. Информационным и законодательным центром этого своеобразного института было несколько человек. Такие везде есть. Обычно они ветераны, пережили много реформ и начальников, знают себе цену, хотя высоких постов не занимают, снискали репутацию людей справедливых, наделены чувством юмора.