Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

– Костя, иди спать. Иди по-хорошему…

– Спать? Я тебя сейчас уложу спать. Я тебе такое заделаю…

Левой рукой он сграбастал Князева за рубашку возле горла, рванул к себе, замахнулся сверху стаканом, расплескивая остатки водки, Князев перехватил его руку в запястье, в нем уже клокотало яростное наслаждение удара… Кто-то быстро, грубо втиснулся между ними, он увидел Переверцева, Фишмана, Сонюшкина, ребят из партии Переверцева, из других партий. Миг назад рядом никого не было, откуда они взялись? Жарыгина окружили плотным кольцом, прижали к бокам руки, вся эта группа быстро, почти бегом пересекла зал, распахнулась и хлопнула дверь…

Тяжело дыша, Князев поправил галстук. Внутри все дрожало. Он огляделся, медленно приходя в себя, но взгляд, этот был беглым, несфокусированным, почти машинальным. Впрочем, сейчас и пристальный наблюдатель ничего не заметил бы. А вот минуту назад…

Минуту назад был в зале человек, который украдкой, но заинтересованно следил за их диалогом – Дмитрий Дмитрич Пташнюк. Он даже привстал, как болельщик на трибуне, когда Жарыгин пустил в ход руки. Когда же вмешались посторонние, на лице Дмитрия Дмитрича промелькнула разочарованность, и он отвернулся. Банкет потерял для него интерес, напиваться он предпочитал в очень тесной компании – наедине с бутылкой.

Когда Дмитрию Дмитричу бывало грустно, он потихоньку мурлыкал себе под нос – «спивав», и вспоминалось ему горячее степное солнце, шерстистые стебли подсолнухов, шалашик на краю огорода и певучий мамин голос: «Димко-о, Андрийко-о! Исты-ы!» Вспоминался скрипучий колодезный журавль, белая мазанка под камышовой крышей, высокие огненные мальвы… Где та хата, те мальвы? Где кости того Андрийки, любого братика? В один год братов призвали и в один день, а доля каждому вышла своя. Андрийко пал смертью храбрых в сырых кубанских плавнях, а Дмитрий из-за плоскостопия угодил в обоз, там и провоевал всю войну. Пули и осколки его обходили, но и награды тоже: так с единственной медалькой «За победу над Германией» он в сорок пятом и демобилизовался. Обозная жизнь отучила его от хлебопашества, родное село было вконец разорено, и Дмитрий Дмитрич подался искать счастья-доли в иных краях. Бывшего фронтовика взяли кладовщиком на макаронную фабрику, что голодному послевоенному времени расценивалось как подарок судьбы. Спустя четыре года ему удалось перекочевать на мясокомбинат, потом в ОРС, а там завбазой, прожженный ворюга, подвел его под недостачу, и получил Дмитрий Дмитрич срок.

Из заключения он вышел поумневший и злой. Иметь дело с материальными ценностями у него отбили охоту, надо было прибиваться к чему-то серьезному, выбирать свою линию жизни и идти по ней вперед и выше. Приглядываясь, примеряя себя и свое «неполное среднее» к разным профессиям и должностям, достиг он Восточной Сибири.

Николай Васильевич начальствовал тогда в небольшой разведочной партии, в поселке, через который пролегали пути на Север и обратно, так что недостатка в рабсиле не было. В кадрах Дмитрию Дмитричу так и сказали. А ему уж деваться было некуда, без работы он больше существовать не мог. Пошел он прямо к начальнику партии, стал посреди кабинета, руки за спину и, глядя на чистого, румяного, с ранней лысинкой человека за письменным столом, убедительно сказал: «Возьмите на работу. Не пожалеете».

Николай Васильевич партию принял недавно, чувствовал себя не очень уверенно, конфликтовал, и ему всюду мерещились враги. Но этот черноликий взъерошенный бродяга с голодными глазами, который беспардонно ввалился к нему в кабинет, странным образом заинтересовал его. Не столько с участием, сколько любопытствуя, Николай Васильевич спросил, что он умеет делать. «А все, что надо, – сказал Дмитрий Дмитрич, – Шоферить можу, слесарить, плотничать, стряпать можу, печку сложить, хлеб испекти… Командовать можу…»

«Надо говорить – «могу», – поправил Арсентьев и принял его на должность коменданта общежития. Николай Васильевич давно хотел найти верного человека, который бы все умел.

Дмитрий Дмитрич по натуре своей не был летуном, его очень даже устраивала работа хозяйственника, поэтому он удвоил служебное рвение, чтобы стать для Арсентьева необходимым и единственным. Два года Арсентьев к нему приглядывался, как осторожный жених к невесте, затем решился-таки и сделал своим заместителем.

Он передоверил Дмитрию Дмитричу все общение с личным составом, сам же руководил из-за письменного стола, соблюдая необходимую дистанцию, и если Дмитрий Дмитрич зарывался или ошибался – с удовольствием играл роль верховного судьи.