Лесли Уоллер - Американец

Через несколько минут она, наконец, довольно кивнула, повесила трубку и коротко сказала:

— В нашем распоряжении всего тридцать минут.

— Was ist los? [60] Что случилось? (нем.).

— Лимузин подберет нас у подъезда отеля ровно через тридцать минут и доставит в Майнц без четверти девять, как раз ко времени, когда Schnellfahrt отдает концы.

— Неужели Schnellfahrt этим занимаются тоже?

Элеонора бросила на него внимательный взгляд, затем, видимо, чтобы не рассмеяться, прикрыла рот ладошкой.

— Быстро же ты превращаешься в грязного старикашку.

Палмер выпрыгнул из постели, схватил ее, крепко прижал к себе.

— Старикашку?

Schnellfahrt, как позже узнал Палмер, в принципе означало не «прогулочный катер», а всего лишь «быстрый катер», который вовсе не походил на большие белоснежные теплоходы, которые курсировали по Рейну в обоих направлениях. Schnellfahrt обычно пропускал ряд поселений и деревень, по меньшей мере дюжину или полторы, делая короткие остановки только у некоторых из них.

Бо́льшую часть времени Палмер и Элеонора проводили в плетеных шезлонгах на верхней палубе, глядя, как мимо них плавно «проплывают» живописные берега Рейна, с интересом рассматривая встречающиеся по пути старинные замки и крепости… На их прогулочном катере, похоже, были в основном американцы и пожилые немецкие фрау. Когда они проплывали мимо знаменитого гранитного утеса Лореллеи, слишком крутого, чтобы выращивать на нем виноград, динамики местной системы оповещения вдруг прекратили свое монотонное бормотание на трех языках, на которых они довольно скучно рассказывали о достопримечательностях, мимо которых проплывал катер, несколько секунд помолчали и вдруг начали транслировать запись давно забытой песни Штрауса «Лореллея». Палмеру бросилось в глаза, что все пожилые немецкие фрау тут же начали тихо подпевать, время от времени всхлипывая от воспоминаний былых времен.

— Это так печально, — прошептала Элеонора ему на ухо. Прошептала, чтобы не обидеть пожилых женщин и чтобы ее слов не услышали американские туристы.

— Это, наверное, очень старая песня.

— Да, но для них это вечная песня. Тебе ведь прекрасно известно, что́ им пришлось пережить. За две войны потерять и своих отцов, и мужей, и сыновей и даже внуков!

— Те две войны начали сами немцы.

Она отшатнулась от него.

— Разве это имеет значение?

У Палмера вдруг появилось чувство, будто он ступил на зыбкий песок. Оказывается, он совсем не знал эту девушку. Хотя твердо знал одно: она была нужна ему настолько сильно, что он был готов на все, на все что угодно, лишь бы она оставалась с ним.

— Нет-нет, думаю, не имеет, — торопливо ответил он, как бы закрывая тему, которую сам же и поднял.

— Тогда зачем об этом говорить? Нам всем хорошо известно, что немцы сами себе злейшие враги. Но причем здесь все эти женщины? Что они-то могли сделать?

Палмер неопределенно пожал плечами, все еще надеясь перевести разговор на другую тему.

— Да вроде бы ничего.

— Но, судя по твоему отношению ко всему этому, ты возлагаешь ответственность и за кайзера, и за Гитлера на весь немецкий народ.

Вудс ласково ей улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Слушай, хватит этих разговоров. Сегодня слишком хороший день. Давай лучше просто наслаждаться солнцем и жизнью. Она ведь так коротка.

Девушка глубоко вздохнула.

— Что ж, возможно, это всего лишь судьба, не более того, — уже куда более спокойным тоном сказала она, но тут же продолжила: — Ты считаешь их всех виноватыми, как будто самая обычная женщина была в состоянии хоть что-нибудь сделать против германской военной машины. Хотя сейчас, по иронии судьбы, весь мир считает, что вы, американцы, несете прямую ответственность за то, что ваша военная машина делает во Вьетнаме.

— Снова «вы, американцы»?

— Да, снова. — Она слегка отодвинулась от него, как бы подчеркивая вдруг возникшее разногласие между ними. Но… не между их шезлонгами, в которых они удобно полусидели-полулежали. Когда Элеонора шевелилась, от ярких лучей солнца в ее густых волосах мгновенно вспыхивали и тут же гасли рыжие сполохи. — Да, вы, американцы. Последний раз, когда мы ссорились, речь тоже шла о личной ответственности, разве нет?

— Да, шла, согласен.

— И вот мы снова воюем. Причем на ту же самую тему.

— Причем ты стои́шь на очень шатких позициях, — заметил Палмер. — Потому что либо каждая из этих пожилых фрау несет личную ответственность за кайзера и фюрера, а я — за Вьетнам, — либо все из нас невиновны.