Николай Крыщук - Кругами рая

Марина была сейчас как подарок в детстве. Ему захотелось немедленно развязать банты, распутать тесемки, сорвать обертку и узнать, что там и кто догадался о его тайном желании.

Алексей притянул Марину к себе и поцеловал. Она, как маленькая, закрыла глаза. Потом открыла и прошептала:

– Какой ты красивый.

И тут гений простодушия оставил его. Он подумал, неизвестно над кем издеваясь: «Ну и что ж, пусть так. Пятнадцать лет… А из открытого флакона и сейчас идет все тот же знакомый запах». Но тут же ему представилась летящая, задыхающаяся от ветра и независимая Таня. Где и с кем она сейчас?

– Ты красивый, – еще раз прошептала Марина. Она, наверное, столько лет каждый день сама себе подавала руку помощи, подумал Алексей, а хотелось ей только этого – себе не принадлежать. Он ответил почти автоматически:

– Дети кричали: «Бублик, Бублик!», не догадываясь о том, что Колобок смертельно ранен.

Марина засмеялась:

– Пошли кофе с ликером пить.

Снова сел он за садовый стол и в открытое окно спросил:

– Ксюша спит?

– Спит.

Алексей вспомнил убегающую ночную рубашку с мелькающими пятками и всхлипывающий смех, но говорить об этом с Мариной не хотелось. И расспрашивать о Ксюше тоже. Захочет, расскажет сама.

Вскоре Марина появилась и поставила на стол кружку и маленькую чашечку с кофе. Она успела переодеться в халатик с зеркальными пуговицами. Стало видно, что грудь ее волнуется и вообще живет какой-то отдельной жизнью, как у пернатых.

– Это мне? – спросил он, показывая на кружку.

– Да. Много и жидкий, – сказала Марина. – Последнее выскребла. Хочешь, вот тут колотый сахар. Местная достопримечательность.

– Боже мой! Сто лет! – воскликнул Алексей.

– Да, уже почти никто не помнит. А что значит пить чай вприглядку?

– Колотый сахар… Это вещь. Сунешь такую глыбку в чашку… Звереныш!

Марина положила лицо в ладони и смотрела на Алексея.

– Какие мы уже старые, Алеша. Просто уходящая натура. Ну, рассказывай.

ЧИТАТЕЛЬ УЗНАЕТ О ТЕМНОМ ПРОШЛОМ АНИСЬИЧА, ЕГО СТРАДАЛЬЧЕСКОЙ ЖИЗНИ, НЕВЕРИИ В КОММУНИЗМ И О ТОМ, КАК НАШЕЛ ОН ВРЕМЕННОЕ УСПОКОЕНИЕ НА СТОЯНКЕ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

В этот час в поселке не спали по крайней мере еще трое: доктор Евгений Степанович, его мать Тамара Ильинична и Анисьич.

Нельзя не сказать, что, намереваясь вывести из тени героя, с которым читатель почти незнаком и о роли которого в этой истории, как, впрочем, и сам Анисьич, пока не подозревает, мы испытываем едва ли похвальное облегчение. До сих пор нам приходилось иметь дело в основном с людьми внутренними, живущими по большей части умом и воображением. Странно было бы, если бы исковерканная, насквозь проглядываемая и понукаемая жизнь в империи таких людей не рождала. Скорее надо удивляться, что до сих пор появляются еще на свет создания реальные. Не все они, конечно, пригождаются в своем отечестве, как, к примеру, и наш Анисьич, но ведь и не всякий внутренний человек живет с родиной в ладах. Ломает равно и тех и других. Не о том речь.

Облегчение наше объясняется просто: людей, которые много думают и много живут воображением, трудно ухватить на письме. Что у них отчего происходит, где начинается – поди пойми. Каузальным ходом их не взять, легче ущипнуть облако. Они бывают так же страстны, горячи и опрометчивы, как люди реальные, страдают не меньше, но боишься иногда не угадать, а вдруг и само страдание их только мечта воображения?

Анисим Анисимович Штучка жил уже год на правах мужа Тамары Ильиничны. Документов, кроме справки из тюрьмы, у него не было, и положение его считалось полулегальным. Но народ вокруг попадался все больше милосердный, и по равнодушию своему никто доносить не собирался. Да и взять с приживалы было нечего, и не допекал он никого собой, чего доносить? Разве что припугнет кто, особенно когда Анисьич в разгар ночного душевного гулянья выходил из дома и начинал орать: «Граждане отдыхающие!» Тогда, конечно, кто-нибудь из мужиков вступал с Анисьичем в переговоры.

– Ну чего разгоревался-то? – спрашивал мужик неприязненно.

– А что? Не спит червячок? – отвечал Штучка с человеконенавистнической радостью.