Николай Крыщук - Кругами рая

Алеша уже вторую неделю лежит один, с диагнозом ревмокардит. Мама чем-то занята на кухне. Отец вернется не раньше вечера. А до весны далеко.

Весной его станут выносить на улицу и сажать на маленький стульчик со спинкой в виде стрекозы. Мальчишки у его ног будут пускать кораблики из коры, строить плотины. Девочки – скакать через веревку. И ноздри будет пощипывать острый металлический запах тающего снега и земли. И все, веселье и радость, покажется громким и неправдоподобным.

Но это когда еще.

А сейчас зима, надо лежать и стараться не двигаться. Последнее требование, конечно, невыполнимо. Как это? Он ведь живой.

Обещают привязать к постели.

Поговорить не с кем. Он орет песни, рассматривает в который раз пряничные иллюстрации Конашевича и слушает радио. Сказки давно прочитаны. Злодеев он узнает с первой страницы, все хитрости и чудеса давно известны.

Только так, в круглосуточной постели, маленький

Алеша обнаружил вдруг, что Бог, или кто там, каждой вещи дал еще и голос. Звучит буквально все. Даже камни по вечерам. Про камни он, вероятно, знал из книг.

Сейчас же он в комнате один, и весь их дом, вся улица пытаются его свести с ума бессмысленными звуками.

Потрескивают обои, гудят машины, свистит на кухне чайник тети Фаины. С потолка спрыгивает, уже в который раз, полонез Огинского, и всякий раз с новыми ошибками. В это же время там двигают, не поднимая, стулья, гремят посудой и смеются.

Тормозят машины. Гремит на мосту отвалившаяся шпала. Орет, словно сорвалась с дерева, девчонка. Тормозят и гудят машины.

Какой-то полоумный ритмично бьет по железу. Справа проснулся младенец, заплакал и закричал. Его не слышат. Пришепетывают на асфальте шаги прохожих. Чайник свистит. Его не слышат. Низкий женский голос читает стихи или кому-то выговаривает.

Внизу разбилась посуда, но никто не заругался, а почему-то высморкался. Скрипит на ветру чья-то форточка. Стукнула крышка пианино, прищемив последние звуки этюда Черни. Младенец вдруг замолчал, как умер. Наверное, ему дали соску.

Шпала – не литавра, гремит без отзвука, без эха, тормозят машины, чей-то крик за окном: «Тося! Я заняла! Подходи!» Снова закричал младенец, снова, спотыкаясь, поплыл полонез, а чайник на басовитой ноте закончил свою истерику. Но крик слева: «Я тебе что говорила!» В ответ всхлипывания и «бкмжвдтфнму». Гласные почему-то до него не долетают.

На мгновение все затихает, и ходики начинают нарубать лапшу. Однако тут же все звуки оживают вновь.

Он был на грани помешательства.

Идея выхода пришла неожиданно, как умение плавать. Алеша стал согласовывать звуки, уговаривать мир, придумывать ему смысл.

Бедная девочка не с дерева сорвалась, а поскользнулась на куче, которую безразлично оставила на дороге лошадь (лошади еще были). Она больно ударилась головой, добрый водитель с водянистыми глазами и отвисшей губой, как у артиста Авдюшко, тормознул, подобрал ее и повез в больницу.

Все более или менее удачно закончилось и у женщины, которая заняла для Тоси очередь за яйцами во дворе, через Гороховую. Яйца продавались из ящиков, уложенные в стружку. Стружку эту, конечно, вырезали вручную, ни одна машина так ровно не сделает.

Вот кто-то вырезает стружки, другой сколачивает ящики, курица несет яйца… Все работают хорошо, всех хочется похвалить. Вызывал уважение также и шофер, который нетерпеливо бибикал, чтобы было не скучно.

Труднее с недоумком, который бьет камнем по железу. Скорее всего он пьяница, которого арестовали на пятнадцать суток. Милиционер приводит его каждое утро из тюрьмы и заставляет забывать свою вину. Через несколько дней и этот исправился, потому что стуки прекратились.

Тогда Алексей понял, что писатели, музыканты, художники тем именно и занимаются, что уговаривают мир, согласовывают его пестроту и случайность, придают им смысл. Все они должны были сойти с ума, но чтобы не сойти – стали писать, рисовать, сочинять песни, снимать кино. Алексей решил, что будет писателем. В сущности, у него не было выхода. Вообще-то он мечтал о кино, но где взять камеру? А писать можно прямо сейчас.