Эндрю Холмс - Звездун

— Эй, привет!

— Привет, — весело отвечает Сэм, выходя из кухни. Она тискает кошку, которая лежит кверху пузом на ее руках, глядя на меня весьма настороженно.

— Наша малышка, — воркует Сэм, — пришла к папочке…

Я вовсе не кошкин папочка. Эта честь принадлежит какому-то котяре из северных районов Лондона, который находится в блаженном неведении относительно своего отцовства. А еще я слегка злюсь, что Сэм не спросила, как у меня дела, не подставила губы для поцелуя и даже не осведомилась, как прошел день. Вместо этого она сюсюкает с кошкой, шепча ласковые слова в ее живот, а та уставилась на меня, будто говоря: «Видишь, а мне вот вообще наплевать на внимание. Не то что тебе, неудачник».

— Возьми ее, — говорит Сэм.

— Нет, сама держи, — отвечаю я. — Мне нужно в туалет.

— Ну давай, — настаивает жена. — Возьми ее. Она тебя любит.

Почему, думаю я, она не видит, что кошка меня не любит? Да и Сэм она не любит. Она относится к нам обоим с безразличием, которое нашли бы оскорбительным даже распространители газет в пользу бездомных. Если бы кошка на самом деле была ребенком, причем моим, то я бы оказался отцом несносного, мрачного и к тому же страдающего острой формой синдрома Туррета подростка с пирсингом. Вот она, пушистая несправедливость, которая так безразлично крадет любовь, по праву принадлежащую мне.

— Возьми, — повторяет Сэм, протягивая мне кошку, держа ее как младенца, которого вытащили из купели. — Просто подержи немного.

Чтобы не ссориться, я беру животное и неловко держу три-четыре секунды. Затем возвращаю кошку Сэм и в этот момент чувствую что-то влажное на руке, которую инстинктивно подношу к носу.

— Дерьмо! — восклицаю я. — Это дерьмо! Кошка не вытерла задницу!

— Всего лишь чуть-чуть, — говорит Сэм тоном человека, успокаивающего истеричного ребенка. Все же она отпускает кошку, которая плюхается на ковер и трусит к кухне, подальше от моего гнева.

— Черт! Только дерьма мне не хватало! Я пришел домой с долбанной работы и теперь по уши в дерьме!

— Вовсе не по уши, всего лишь капелька на руке. Смой, и все. — Однако Сэм произносит эти слова устало, с видом человека, снявшего розовые очки. Как будто жизнь не оправдала ее надежд.

Я делаю вид, что ничего не замечаю, и сердито устремляюсь в ванную.

Ой, извините, меня опять не туда занесло, да?

Вообще-то да. Я не хотела вас останавливать…

А надо было. Виноват, простите.

Ничего страшного. Просто, если можно, старайтесь придерживаться хронологического порядка.

Конечно.

Вернемся к тому, как Сэм вошла, когда вы… э-э… мастурбировали.

Ну, я вовсе не «э-э… мастурбировал», а спал. Если бы я бодрствовал, то услышал бы, как она открывает дверь, и успел бы предпринять превентивные действия. Я спал и понял, что Сэм пришла домой раньше обычного, только когда услышал шуршание пакета из гастронома «Сейнсбериз» — она принесла мне вкусненького. А потом до меня дошло, что Сэм стоит надо мной с видом человека, наступившего на дерьмо, видеомагнитофон включен, и мужик на экране стонет: «О да-а-а, да-а-а…» — все как в страшном сне.

Когда она меня разбудила, я был в той же позе, в которой заснул. Я, наверно, выглядел как одно из тех тел, которые нашли сохранившимися под слоем пепла в Помпеях, только онанирующее. И вместо того, чтобы расплакаться и свалить вину за этот порыв самоудовлетворения на неожиданную и почти необъяснимую смерть отца или принять пристыженный вид и встретить наказание как подобает настоящему мужчине, я решил, что лучшая защита — нападение. В итоге мы поругались, было много крика, думаю, даже плача, но не моего.

Следующее, что помню, — я просыпаюсь на диване, под одеялом, видимо, Сэм укрыла меня, чтобы не замерз. Она тем временем кладет листок бумаги на кофейный столик передо мной, замечает, что я ворочаюсь, и выпрямляется.

— Помнишь, что произошло вчера вечером? — произносит она с таких высот морального превосходства, что там уже наверняка ощущается недостаток кислорода.

Сэм при полном параде и готова отправиться на работу, выглядит великолепно. Впрочем, как всегда.

— Ты помнишь, что назвал меня коровой? — холодно спрашивает она, прежде чем я успеваю ответить. — Гребаной коровой?

Не помню, однако признаться в этом означает подлить масла в огонь, и потому я молчу. К тому же я пытаюсь вспомнить, кто я и как оказался на этом диване. Хорошо бы еще понять, почему я до сих пор еще не одет и не собираюсь в офис, ведь обычно я выхожу на четверть часа раньше Сэм.