Александр Мильштейн - Контора Кука

— А что вот он говорит? — спросил Семёнов, указывая на человека в чёрном цилиндре, который у входа в павильончик быстро и довольно азартно что-то говорил в микрофон…

— Так это вот как раз баварский, — сказал Лев, — я его не понимаю… По-моему, сплошные ругательства… Ах да, это же «Шихтль», — сказал он, взглянув на вывеску, — здесь отрубают головы гильотиной, и этот чувак, стало быть, проклинает проходящую публику…

— А кому отрубают, курам?

— Ага, как же. Людям, бля, курам на смех.

— Я хочу, — сказал Семёнов.

— Чтобы тебе отрубили?

— А что, можно?

— Здесь всё можно. Только я на это смотреть не хочу, я один раз видел — хватит, — сказал Ширин, — мы с Пашей пока выпьем…

— Э нет, — сказал Семёнов, — так нечестно!

— Ну так пей с нами! А потом… Ты же хотел первым делом к блохам? — сказал Паша.

— Считай, что голову тебе уже отрубили, — сказал Ширин, — а блохи остались, прыгают. Вот и пошли лучше смотреть на них — в блошином цирке я никогда не был, а Шихтль… Детский сад. Кстати, мне кажется, что… это — к разговору, возвращаясь к тем банкам, о которых я только что говорил, — мне иногда кажется, что пиво — это на самом деле субстанция, которой вообще не нужны субъекты, пьюще-говорящие головы, вот их тут и рубят за их ненадобностью…

Выпив по масу на деревянной террасе перед одним из сорока, или сколько их там было, этих шатров-павильонов, каждый из которых… «Величиной примерно с Дворец спорта», — сказал Семёнов… Трое снова нырнули в плотную толпу и оказались в микро (по сравнению с пивными) павильоне «Блошиного цирка» — в первом ряду перед столом, на котором скакали насекомые…

Хотя не так уже они там и скакали, эти дрессированные блохи, как мы уже сказали, глядя, как они медленно возят друг дружку в тележке, как велорикши, которые дежурят на Мариенплац, Ширин вспомнил «цыган» — наверно, вот так он представлял себе их кибитки, эти большие колёса, похожие на «чертово колесо», если уж расширять сознание… вплоть до «фотоувеличения», думал он, глядя, как Семёнов, став на колени, снимает в упор блох сквозь огромную линзу, стоявшую на красной скатерти.

Ведущий-дрессировщик знал их всех по именам, торжественно представлял публике, а потом… Ширин не то чтобы дремал… Пока эти существа после «дерби» долго «играли в футбол», опять же, мяч был виден лучше игроков, больше похожих на какие-то невидимые силы типа электромагнитных…

Мяч перемещался, да, были и ворота…

Краем глаза Ширин видел, что Семёнов кладёт «Кэнон» в сумку и достаёт оттуда другой — маленький, серебристый, то ли «Лейка», то ли «Ломо», Ширин в этом совсем мало разбирался… То есть настолько, что он думал было, что Семёнов достал новую камеру, чтобы лучше было «собирать» в неё блох, но он ошибался: просто представление уже заканчивалось — блошиное, — и Семёнов изготовился, стало быть, для основной съёмки.

Серия «Янтарная комната» впоследствии «вынесла Семёнова на следующую ступень его творческого пути — туда, где он стал совсем уже в полный рост и вровень, как писали газеты, с такими фотографами, как, скажем, Мартин Парр или Вольфганг Тильманс».

Ширин подумал, что имена были, наверно, не случайно выбраны автором статьи, «великих фотографов» нынче столько… Но Парр тоже «отработал» — несколько лет назад Октоберфест, Ширин помнил снимки, заполнившие всё пятничное приложение к «Зюддойче Цайтунг»…

«Тёрнеровскую» же премию, в отличие от Тильманса, Семёнов не получил, но был номинирован… и было достаточно много других наград и оценок, не говоря уже о ценах… на семёновские работы, которые ощутимо поднялись после триумфального шествия «янтарной» серии по галереям и музеям с заходами и на Венецианскую биеннале, и на Арт-Кёльн, и в Майами, и в Базель…

Да, когда Ширин прочёл в «Зюддойче» о том, что Семёнов номинировался на «тёрнеровскую», он вспомнил слова гида в Тейт-не-Модерн, куда он только и успел «заскочить», будучи в Лондоне, из музеев, — наверно, только для того, чтобы услышать, как работал Уильям Тёрнер последние годы…

В мастерской стояло сразу несколько мольбертов, на каждом из них — начатая картина, и «корабельный мастер» ходил от одного «станка» к другому и работал одновременно, порой не меняя кисть — просто перенося её на другую картину…

На Ширинское «почему ему нужен был такой мультитаскинг», гид не смогла ответить, пожала плечами; Лев улыбнулся и подошёл к тумбе, на которой были разложены кисти, чтобы посмотреть на них вблизи.