Франц Фюман - Избранное

Он положил руку на чистый металл.

Прелесть его холода и пружинящей упругости, и сила огня, который покорит и то и другое.

Он выплавил из руды горстку металла и, пока тот остывал, принялся разминать его пальцами правой руки, а левой одновременно вытягивал его в длину. Горячий металл обладал такой растяжимостью, а остывший такой твердостью, каких он еще не ведал и какие могли возникнуть только здесь, как солнечное сплетение всех рудных жил во чреве Земли.

Душа вещества — вот его материал. Что ему еще требовалось теперь, так это мельчайший глазок — алмазная пластинка, пронзенная лучом солнечного света. Для глазков покрупнее у него имелись сверла — до волоска толщиной. За ночь он сковал моталку с особо длинной рукоятью. Утром у ворот мастерской Гефест дождался появления Светоносца, и первый же луч солнца пробил пластинку. Гефест отпустил подмастерьев домой, к женам, угостил их вином и жареным мясом — они наперебой благодарили его. Кузнец заперся в мастерской. На планке, на должном расстоянии один от другого, он пробил глазки, от крупных до самых мелких. Жарким огнем он заставил металл влиться в узкое ложе скалистого ущелья и погнал его сквозь ушки. Прежде чем стать невидимой, нить начала искриться, потом ее сверканье перешло в прозрачный блеск, уподобясь вышнему эфиру, и блеск этот остался, хотя был он неуловим — воздух сиял и улыбался. Теперь Гефест призвал к себе подмастерьев, те не узрели невидимое Ничто, но почувствовали его на ощупь. Он приказал им разорвать Ничто, моталка затрещала, как их собственные лопатки. — Ничто выдержало. Гефест тоже взялся за рукоять, она сломалась. Тогда он опять отослал подмастерьев домой, опять заперся в мастерской. Калека принялся плести сети.

Эфирное Ничто, сила вещества являла себя как чистая Красота. Кузнец, увлеченный своим делом, забыл о поводе для него. Он поцеловал сети.

Потом он возвратился домой.

До побережья он добирался под Эгейским морем, остаток пути до своего дворца проковылял на золотых костылях, сети улыбкой сияли у него на плече.

Афродита встретила его у ворот.

Солнце уже заходит, отчего же его волосы сияют?

— Отсветы моего огня, дорогая жена!

Он сел напротив очага, она накрыла на стол.

Он так долго отсутствовал, успешно ли идет работа? Гефест молча кивнул. Она захлопала в ладоши: ее это радует, она будет терпеливо ждать, даже если ей придется обходиться без него, пусть он о ней не беспокоится. Раз дело того требует, она его удерживать не станет.

Воздух улыбался.

Кузнец провел во дворце две ночи, но с Афродитой был сдержан — дальше вежливости не шел: «Доброй ночи» и «Доброе утро». На второе утро, когда она, как всегда, кормила голубей, он, вопреки своим привычкам, еще немного понежился на ложе, потом потянулся за золотыми костылями, висевшими на стене перед кроватью. Афродита подбежала и подала их Гефесту. Он взял также плащ. Сейчас ему надо уйти, но он вскоре вернется, чтобы преподнести ей подарок, какого еще не видывал никто из бессмертных.

Гефест стоял на солнце, но волосы у него не светились. Афродита ему об этом сказала, а он расхохотался: ему недостает кузницы, теперь-то ей это ясно? Ей это ясно, подтвердила Афродита. Голуби вспорхнули от приближавшегося стука колес.

Юноша-Солнце с любопытством глядел в долину.

У ворот — он и она. Он сделал попытку ее обнять, она — попытку увернуться. Воркованье голубей. Гефест заковылял прочь.

На берегу он присел на песок.

Арес — ему пришлось ждать две ночи — был нетерпелив. Едва заключив Афродиту в объятья, он зацепил сети; оба заметили это, лишь когда он запутался в них локтем. Она поняла сразу. Могучий пытался разорвать сети, сперва руками, потом плечами, ногами, потом беснованьем всего тела. Он топтал и толкал Прекрасную. Она закричала.

Тогда оба затихли.

Мы не будем описывать в подробностях, как эта пара вскоре опять начала дергаться, чтобы в конце концов опять затихнуть и лежать спокойно, как кто при этом лежал — несущественно. Существенно, что невидимая нить тянула Гефеста за запястье, она звала его назад. В этом и состояла хитрость вещества. Оно передавало калеке каждое движение.

Кричали голуби.

Кузнец вошел в свою опочивальню.

Когда он входил в покой на костылях, волоча ноги, то какой-то миг еще надеялся, что найдет Афродиту одну, хотя эта надежда была совершенно пустой: чтобы отцепить первые закрепы сетей, требовалась изрядная тяжесть. Первое, что бросилось ему в глаза, был Арес, его черные локоны, его спина, которая закрывала Афродиту и словно бы вырастала из его пяток, из пяток и прямых стоп, сильных, с подъемом, прямых стоп, высившихся, будто Стена, и тут Гефест увидел свои сети. Улыбка огня, невидимое, представшее видимым, неразрывность крепчайшего вещества, явленная в красоте тысячекратного переплетения. И он увидел: это его величайшее творение, и он пожелал, чтобы это увидели все! Он заковылял к огромной медной чаше, стоявшей напротив ложа, ее гулкий звон достигал даже Посейдонова дворца, — и, вцепившись пальцами ног в каменный пол, начал колотить в нее своими золотыми костылями, крича: пусть придет Зевс, орал он, пусть придет Гера, ревел он, пусть придут Афина, Гестия, Деметра, Артемида, а также Аполлон, и Посейдон, и Гермес; он вопил, чтобы все они пришли, все бессмертные, дабы увидеть то, чего ничьи глаза еще не видели, и его вой заглушался звоном медной чаши, и костыли его погнулись.