Марлен Хаусхофер - Стена

С началом июня я наконец-то привыкла к лугам, но все стало иначе, чем в прошлом году. То первое лето в горах неповторимо, да и не хотелось бледного повторения, я, как могла, противилась прежним чарам. И горный мир мне помогал, он замкнулся и стал чужим.

Дел было меньше, чем год назад, я ведь не сбивала масла. У Беллы было мало молока, и Бычку наконец пришлось довольствоваться одной водой. На день молока хватало, и я снова понемногу начала сбивать масло мутовкой. Бедная Белла, если не случится чуда, у нее больше никогда не будет теленка.

Как год назад, я часто сидела на скамейке и глядела на луга. Они не изменились и пахли так же сладко, но я больше не восторгалась, как раньше. Прилежно пилила валежник, оставалось много времени, чтобы бродить с Луксом по лесу. Но далеко мы больше не ходили, я очертила себе границы еще прошлым летом. Мне стало все равно, где там проходит стена, и не было ни малейшего желания обнаружить еще десяток разваливающихся, пропахших мышами избушек лесорубов. Верно, сквозь распавшиеся двери внутрь уже проникла крапива и прет изо всех щелей. Мне больше нравилось просто ходить с Луксом по лесу. Все лучше, чем вяло сидеть на скамейке да глазеть на траву. Неторопливая прогулка по старым тропкам, начавшим уже зарастать, всегда настраивала меня на мирный лад, но прежде всего — этому радовался Лукс. Каждый поход был для него великим приключением. Тогда я очень много говорила с ним, и он почти все понимал — по смыслу. Кто знает, может, он знал уже больше слов, чем я подозревала. Тем летом я совсем забыла, что Лукс — собака, а я — человек. То есть знала, но это потеряло всякое значение. Лукс тоже переменился. С тех пор как я стала уделять ему столько времени, он стал спокойнее и, казалось, не боялся все время, что я растворюсь в воздухе, стоит ему отлучиться на пять минут. Когда я теперь об этом думаю, мне кажется, что единственным великим страхом в его собачьей жизни было оказаться брошенным. Я тоже очень много чему научилась и понимала почти все его движения и звуки. Между нами теперь наконец воцарилось молчаливое взаимопонимание.

Двадцать восьмого июня, когда мы с Луксом под вечер вернулись из лесу, я увидела, как Бычок покрывает Беллу. Совершенно не обратила внимания, что ночью она опять ревела. Когда я смотрела, как огромные животные сливаются друг с другом под розовым вечерним небом, я поняла, что на этот раз теленок будет. Так это и должно происходить, на большом лугу, под вечерним небом, без человеческого вмешательства. Посейчас не знаю, так ли это. Так или иначе, с того вечера Белла перестала требовать быка, а Бычка не занимало ничего, кроме как поплотнее набить огромное брюхо вкусной травой, подремать на солнышке да носиться галопом по лугу. Он стал исключительно красивым и сильным животным, и очень добродушным. Иногда он клал тяжелую голову мне на плечо и сопел от удовольствия, если я почесывала ему лоб. Может, позже он и стал бы диким и несговорчивым. Но тогда был огромным теленком, доверчивым, игривым и всегда готовым как следует закусить. Думаю, он был не так умен, как мать, да и не нужно ему было быть умным.

Смех сказать, он даже Лукса слушался, а тот был в сравнении с ним тявкающим карликом.

Сейчас я надеюсь, что у Беллы будет теленок. Она дает больше молока, чем осенью, и решительно округлилась. Если это так, то по сельскому календарю теленок появится в конце марта. Белла не слишком поправилась, но она все же толще, чем если бы причиной было только доброе сено. Месяц назад я и надеяться не смела, да и теперь сомневаюсь, может, я только принимаю горячо желаемое за действительное. Нужно набраться терпения и ждать.

Тогда в горах неуверенность мучила меня гораздо сильнее. Так важно, чтобы у Беллы был теленок. В противном случае очень скоро мне пришлось бы вкалывать на двух абсолютно бесполезных животных, убить которых я не в силах. А Беллу наше будущее ничуть не заботило. Одно удовольствие было глядеть на нее. Она по-прежнему была главной. Если Бычок слишком уж своевольничал, она призывала его к порядку, толкая головой, он подчинялся и никогда слишком не удалялся от своей грациозной матери-супруги. Это очень успокаивало, поскольку я знала, что Белла — существо разумное и я могу на нее положиться. Все ее тело было разумным, оно никогда не давало ей ошибиться. А Лукс вообще не любил изображать пастушескую собаку и делал это только по настоятельному приказанию. Мне хотелось немножко отдохнуть перед сенокосом. Ведь последствия болезни так и не прошли до конца. Я как следует ела, проводила много времени на свежем воздухе и крепко спала.