Марлен Хаусхофер - Стена

Лишь мысль о Кошке не давала мне покоя вечерами, когда я обдумывала переселение. Брать ее с собой смысла не было. Она все равно убежит домой, так хоть я избавлю ее от опасностей дальней дороги. Наблюдая, как она с каждым днем все больше становится прежним поперечным существом, я надеялась, что она достаточно пришла в себя для жизни в летнем лесу. Если бы она не поправилась, я бы непременно взяла ее с собой. Я так привязалась к ней после всех напастей, что одна мысль о предстоящей разлуке отравляла мне всю радость. Я бы вообще с большим удовольствием осталась дома. Моя непостижимая неприязнь к горам, непостижимая после такого замечательного лета, все не проходила. Может, причиной тому было нежелание поменять удобную жизнь на всяческие тяготы. Вероятно, следовало подчиниться тайным желаниям, но я считала, что Белла с Бычком заслужили лето в горах.

Весь апрель было сыро и холодно, а в конце его началась такая непогода, что пришлось сидеть дома. Непрошенный отдых меня не устраивал. Мне не сиделось на месте, а приходилось довольствоваться починкой летней одежды. Руки так потрескались, что за них все время цеплялась нитка, иголка выскальзывала из пальцев, приходилось искать ее и снова вдевать нитку. Об одежде пока можно не беспокоиться. Гораздо хуже обстоит дело с обувью. У меня есть пара прочных горных ботинок на рубчатой каучуковой подошве, им сносу не будет, кроме того, есть горные ботинки Луизы, они немного великоваты, но в случае необходимости их тоже можно носить. А вот туфли, в которых я приехала, были в плачевном состоянии. Стельки изодраны, каблуки и носы сбиты, вряд ли они переживут еще одно лето. Я тут между делом сшила себе из шкуры косули мокасины. Не больно-то красивые, но в них так хорошо ходить. К сожалению, не очень прочные. Но тогда такой обуви я пока не придумала. С носками и чулками тоже дело плохо. Штопка у меня давно кончилась, приходится штопать разноцветными шерстяными нитками, я вытягиваю их из одеяла.

Платьев, как таковых, я давно не ношу. Давно придумала подходящий костюм. Рубашки Гуго — рукава я укоротила, — мои старые вельветовые брюки, короткая суконная куртка, вязаный жилет, а зимой — длинные кожаные штаны Гуго, собирающиеся на мне складками. Летом я щеголяла в коротких парчовых штанах, перешитых из элегантных вечерних брюк Луизы. Халат мой тоже еще сносен, я ведь только дома и хожу в нем. В общем, не слишком-то нарядная, но вполне практичная одежда. О том, как я выгляжу, у меня и мысли не было. Зверям моим без разницы, что на мне, уж они-то точно любят меня не за внешность. Вероятно, они вообще понятия не имеют о красоте. И не могу себе представить, что красивым им покажется человек.

Так я провела несколько дней за скучной починкой. Было настолько холодно и ветрено, что даже Лукс не хотел гулять. Он сидел под печкой, впивая тепло. Кошка устроилась на столе, на одежде. Она очень любит лежать на одежде. Жемчужина и Тигр тоже любили. Когда я что-нибудь говорю, она мурлычет, иногда для того, чтобы она замурлыкала, достаточно взгляда. На улице выл ветер, а нам тепло и уютно. Когда тишина становится слишком уж гнетущей, я что-нибудь говорю, а Кошка отвечает тихим мурр. Иногда я напеваю, Кошка не против. Если бы удалось не вспоминать о прошлом, я была бы совсем счастлива, но это страшно редко удается.

Двадцать шестого апреля встал будильник. Я сидела, перешивала рубашку, когда прервалось его тиканье. Сперва я и не заметила, то есть заметила, что что-то не так. Только когда Кошка насторожила уши и повернулась к кровати, я услышала эту новую тишину. Будильник умер. Тот будильник, что я нашла в доме во время похода в соседнюю долину. Я взяла его, потрясла, он еще раз сказал: тик-так, а потом ему пришел конец. Я раскрутила его ножницами. На мой взгляд, он был совершенно здоров. Шестеренки в порядке, ничего не сломалось, и все-таки он больше не хотел тикать. Я тут же поняла, что мне ни за что не заставить его ходить. Поэтому оставила его в покое и привинтила крышку на место. Было три часа по вороньему времени, с тех пор он его и показывает. Не знаю, зачем храню его. Он и сейчас стоит у кровати, показывая три часа. Теперь у меня оставались только наручные часики, они всегда лежали в ящике стола, ведь, работая, я непременно сломала бы их.

Нынче у меня вообще нет часов. Наручные часы я потеряла, возвращаясь с гор. Возможно, Белла втоптала их в землю. Тогда я решила, что дело того не стоит, и не вернулась поискать их. Да может, и не нашла бы. Такие малюсенькие часики, золотая игрушка, много лет назад мне подарил их муж. Ему нравилось, что я ношу красивые и изящные вещи. Мне же хотелось большие практичные часы, но сейчас я довольна, что тогда изобразила радость по поводу подарка. Ну, стало быть, пропали и часики. Время, которое они показывали, давно не было точным вороньим временем. Такие часики никогда верно не ходят. Сначала мне не хватало будильника. Несколько вечеров подряд новая, пугающая тишина не давала уснуть. По ночам меня будило привычное тиканье, но оказывалось, что разбудил меня стук собственного сердца. Кошка первой осознала смерть будильника, а Лукс ее вообще не заметил. Остановившиеся часы, скорее всего, не предвещали опасности, опасности или дичи, вот он их и не заметил. Привычные звуки не производили на него ни малейшего впечатления, какими бы сильными и громкими они ни были. Но стоило на охоте легонько скрипнуть сучку, как он тут же замирал и принюхивался. Теперь некому различать для меня безопасные и угрожающие звуки. Нужно быть очень осторожной. Кошка, правда, день и ночь начеку, но не для меня.