Мириам Гамбурд - Рассказы

Скованность и неудобство смирили его дух и расположили к компромиссам. Вылезал он из-под стола похорошев и подобрев. Пожелав своему плечу «Шабат шалом!», он достал из нагрудного кармана пачку стошекелевых купюр, перетянутую аптечной резинкой, выдернул из нее две сотни, сунул их мне в руки, взвалил стол на спину и уволок прочь.

— В добрый час, поздравляем, видишь, никогда нельзя падать духом! Мы за тебя все время болели, — несостоявшиеся покупатели спешили разделить со мной удачу. А Коэн даже подмигнул — ты что, думаешь, он так просто пришел, увидел, купил? Как бы не так — это я его привел, потому что я люблю помогать людям. От природы карий, здоровый глаз потомка священнослужителей голубел небесной непорочностью.

Один из доброжелателей поманил меня в сторону, ухватил за локоть и стал шептать:

— Не огорчайтесь, геверет художник, вы мне лучше скажите, вы картину маслом написать можете? А то у меня есть очень серьезный заказчик. А с этими дела не имейте — жулики! Мой заказчик хочет богатую картину про Кишиневский погром и в дорогой раме под золото. Он желает, чтоб было много фигур и очень много обнаженного тела.

— А обнаженное тело тут при чем?!

— Как «при чем»? Ведь во время погрома насиловали! Надо знать и любить свою историю! Зря вы отказываетесь, очень выгодный заказ.

Реди-мэйд незамедлительно конвертировался в скромное количество продуктов, бутылку красного сухого вина и букет цветов, украсить субботу.

Старьевщики еще долго не расходились, обсуждая разыгравшуюся на их глазах сцену продажи стола.

«Ай-яй-яй, какой убыток, вы только подумайте». «Продешевила, ой как продешевила. Такая порядочная женщина, ее дочь служит в МАГАВ [12] МАГАВ (Мишмар ха-гвуль, аббр.) — пограничные войска (иврит). , как и мой старший. Тяжелая и опасная служба». «Да нет, ее дочь — манекенщица, какую газету ни откроешь, везде ее фотографии». «Это другая дочь, а та, о которой вы говорите, учится в университете в Иерусалиме». «У нее что, три дочери?» «Все вы путаете, у нее — одна-единственная дочь, пусть будет здорова. Приезжает к матери по субботам». «А сама, сама-то — разведенная?» «Вдова вроде бы». «Это хорошо, что вдова, а не разведенная — повезло бабе, а то трех дочек в университете обучать — это сколько же денег надо?!» «А чем она занимается?» «Искусством, говорят, она художник, скульптор». «Ее счастье, что художник, говорю я вам, а то ведь в торговле — здесь обязательно талант нужен».

В состоятельных бессарабских семьях было принято посылать детей учиться в Западную Европу. Высшее техническое образование Самуил Дойч получил в Мюнхене во второй половине тридцатых годов. Как же ему, еврею, это удалось? Может быть немецкая фамилия помогла? Вовсе нет, почти все Дойчи, как известно, — евреи. Инженерную Академию он закончил с отличием и диплом, украшенный гербовой черной свастикой сверху в центре листа в обрамлении готических букв хранил при себе в заветном чемоданчике все лихие советские годы с риском для жизни. Как он выжил во время войны? Был ли мобилизован в Советскую армию? Не спрашивайте — не знаю. В послевоенные годы Дойч то занимал высокие ответственные должности — был главным инженером Госпрома Молдавии, то пускался в бега и отсиживался за печкой у дальней родни в Краснодаре. Он был поджарым, тонкогубым и близоруким, ступал осторожно, как канатоходец, и совершенно не разбирался в людях. «Самуил снова привел в дом какого-то подонка и уверяет меня, что тот — порядочнейший человек», — жаловалась жена. Ей случалось заставать мужа за нелепой беседой с почтальоном или сантехником. «Как здоровечко, товарищ главный?» — интересовался сантехник, прочищая трубу от унитаза. «Нет, нет, любезный Вы мой, как Ваше здоровье — это куда важнее, расскажите мне об этом поподробнее, прошу Вас». В голосе хозяина звучала нездешняя доброжелательность. После ухода инсталлятора семья обычно не досчитывалась гаечного ключа или отвертки. У подчиненных велеречивый стиль вызывал оторопь, куда большую, чем хамские окрики или развязная фамильярность других руководителей, и всякий раз после подобного приветствия они ждали беды. Начальника прозвали «иезуитом». Прозвище закрепилось за ним и сохранилось даже со сменой страны проживания, сам он об этом не знал.

Его мучили иные прозрения и догадки. Он подозревал, что зубной врач вмонтировал ему под коронку передатчик, считывавший мысли. Тогда-то он и заметил, что «транслирует» на немецком — любое его действие подчинялось ритму заученных с детства любимых стихов Шиллера, Гете или Рильке. Открытие заставило его похолодеть, и с этого момента он был постоянно занят тем, что «глушил» свои декламации бравурными советскими маршами. «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» — распевал он в уме, доказывая свою политическую лояльность. Немецкая классика, надо сказать, отступала под натиском противника, но вскоре снова возвращалась на прежние позиции.