Ник Хоакин - Избранное

— Я потерял способность впадать в ярость.

— И я тоже должна научиться этому?

— Да — научиться принимать вещи такими, какие они есть…

— …и не горячиться по этому поводу.

— Да, и не горячиться.

— Так это и есть «быть взрослой»?

— Послушай, девочка, нельзя всю жизнь тратить на поиски старых сабель и флагов. Тебе нужны герои, а когда ты их не находишь, ты вместо них видишь демонов. Но мы не герои и не демоны. Мы просто люди. И тебе надо научиться принимать нас такими, какие мы есть.

Самолет ревел все громче, и им обоим приходилось повышать голос.

— Но это же еще хуже! — воскликнула она.

— Что? — не расслышал он и наклонился к ней.

— Я говорю — это же еще хуже: принимать вас такими, какими вы кажетесь.

— Потому что тогда выяснится, что мы попросту порочны? — прокричал он.

— Нет, даже не это… Потому что выяснится, что вы просто смешны, просто заурядны…

— Да, я знаю. Твоя мать окажется просто старой глупой бабой, которая все еще гоняется за молодыми людьми, а я — старым ослом, которого она дурачит.

— И ты хочешь, чтобы я воспринимала тебя именно так?

— Может быть, я и в самом деле ничего другого собой не представляю.

— Но в старом доме был еще кто-то!

— Разве ты до сих пор не поняла, что этот «кто-то» всего-навсего Биликен? — крикнул он. — Разве ты не поняла, что он лишь папье-маше, дряхлый шут, идол, списанный за негодностью?

— Что? Я не слышу тебя!

Оглянувшись, она увидела, что люди вскочили с мест и что-то кричат, но из-за рева самолета она не слышала, что именно. В проходе появилась отчаянно жестикулирующая стюардесса. Неожиданно самолет опрокинулся набок, стюардесса пошатнулась, ее швырнуло вперед, огни погасли.

— Кончита!

— Я здесь, внизу, папа.

— Дай мне руку.

Ее оторвало от пола. Самолет нырнул вниз, потом рванулся вверх, потом опять нырнул и опять взмыл — пол колыхался, словно превратился в жидкость.

— Ты не ударилась?

Она отрицательно покачала головой и прижалась к его груди. Он попытался нащупать ремни ее кресла.

— О папа, не отпускай меня! — вскрикнула она, почувствовав, что ее тянет куда-то прочь. Он схватил ее под мышки и приподнял.

— Тебе надо идти, девочка.

— Куда?

— Иди, сядь на свое место. И пристегни ремни.

Ее руки обвили его шею.

— Нет, папа, нет! Позволь мне остаться здесь! Не отпускай меня!

— Так надо, Кончита.

— Но ведь ты сам сказал, что я должна научиться принимать тебя таким, какой ты есть…

— А теперь я говорю тебе, что ты не должна.

— Но… но я не могу, я не имею на это права…

— Наверное, это мы не имели права лишать тебя иллюзий.

— Ах, какое это имеет сейчас значение?

— Огромное. Если твой путь ведет тебя к гибели, иди ей навстречу, но при этом бунтуй. В отличие от меня не теряй способности впадать в ярость. Принимай все близко к сердцу, горячись и огорчайся и не соглашайся признавать нас такими, какие мы есть, — не надо. Даже сейчас! Бунтуй против нас, бунтуй — даже сейчас!

Он оторвал ее руки от себя и вновь попытался приподнять ее.

— О папа, не издевайся надо мной! Я хочу заключить с тобой мир.

— Я не издеваюсь над тобой, Кончита, и ты не должна заключать с нами мир.

Как только он отпустил ее, самолет содрогнулся и рассыпался на множество частей; сверкающие обломки кружились вокруг, а ее нес в пространстве поток воздуха, плотного, холодного и прозрачного, как лед; ветер пронзительно выл, обрушиваясь на нее с такой силой, что она чувствовала, как ее плоть отрывается от костей; барабанные перепонки лопнули со звоном, как крохотные кристаллики, острая боль заставила ее поднять глаза, и она увидела над собой искаженное лицо отца, увидела, как его тело вытягивается, будто резиновая тесьма, становится все тоньше и тоньше, а на лице застывает страшная гримаса и тонкие пальцы конвульсивно сжимаются в предвкушении смерти, ниспосланной воздухом.

Подъем кончился, и теперь перед ней лежала дорога, такая же прямая и ровная, как лучи фар, а небо наверху расчищалось. Справа возвышалась высокая — выше уличных фонарей — стена скалы, слева был обрыв, переходивший в террасы рисовых полей, терявшихся во тьме. Впереди виднелся утес, на котором стоял похожий на улей монастырь, излучавший свет и загораживавший небо, и его яркие окна становились все шире по мере того, как она приближалась.

Дорога тускло блестела в пустой ночи, плоская и широкая, как теннисный корт.

У подножия прилепившегося сбоку утеса стоял столб с двумя фонарями — он отмечал развилку, откуда одна дорога продолжала виться вокруг скалы, а другая шла прямо на утес.