Ник Хоакин - Избранное

— С головой у девочки было все в порядке, — ответил тот. — Как почти все мы, она искала бога, не ведая об этом, но в отличие от нас искала его в своих ближних. Я относился к ней с уважением, думаю, она ко мне тоже. Мы оба считали, что каждый человек замечателен, ибо несет в себе образ бога. Так что, Моника, если она видела в тебе Лукрецию Борджиа, то это скорее всего значит, что бог даже кухню может сделать раем или адом, но никак не просто местом тяжелой и нудной работы.

— Аминь, пап а . Да и мериенду пора кончать. Чеденг, останешься ужинать?

— Нет. Мы сегодня работаем допоздна. Я зашла, чтобы подкрепиться. — Теперь на ней были джинсы и рубашка. — А ты куда направляешься, Андре?

— Мам, машину ведь надо заправить.

— Подбрось меня до конторы, а потом отвезешь Джека в отель.

— Но не раньше, чем он выкурит со мной сигару, — сказал, поднимаясь, дон Андонг.

— Он попозже придет к тебе в библиотеку, пап а , — сказала Моника. — А ты сначала зайди к себе, умойся, прими лекарства, переобуйся в шлепанцы. Сандалии выставь за дверь, их почистят.

Оставшись за столом вдвоем с Джеком, Моника попросила его рассказать о своем острове поподробнее. Еще за мериендой отметила, что с годами двенадцатилетняя разница в их возрасте как-то сгладилась. Он сообщил ей, что на острове у него жарко — куда жарче, чем в Маниле. И жизнь там — тоскливое одиночество. Она и не представляет, что это такое.

— Ах, Джек, ведь я загубила свою жизнь! Я вышла замуж за человека, который не любил меня, и он умер, не оставив мне ни сентаво. А теперь еще рассорилась со всеми своими детьми. И если папа выставит меня, мне просто некуда идти. Поэтому я стараюсь быть незаменимой здесь.

— Я бы не стал так его поддразнивать насчет обращения в веру.

— А я и не поддразниваю. Боже, разве я не помню, как мама все время молилась, чтобы это произошло? Жаль, она не дожила… Но последние дни я так скверно себя чувствую, что не могу придержать язык. А чего ты копаешься в этом деле, Джек? Ненита Куген… Знаешь, она мне нравилась. Но, похоже, она приносила только несчастье. Лучше быть осторожнее.

— Когда ты видела ее в последний раз?

— О, не помню. Она перестала бывать у нас. Но накануне того дня, когда ее нашли мертвой, она звонила. Хотела знать, где Алекс. Сказала, что ей надо спросить его о чем-то важном.

— В котором часу это было?

— Часа в четыре, в пять. Я дала его личный номер, не внесенный в телефонную книгу. Вечером Алекс появился у нас, и я сказала ему об этом. Он ответил, что Ненита до него дозвонилась и он ездил к ним, как она просила, только ее не оказалось дома. Тогда он решил заехать к нам, но Чеденг задержалась на работе, а папа участвовал в каких-то церковных бдениях. Дома была я одна.

— Почоло Гатмэйтан и я ужинаем сегодня с Алексом.

— Тогда Алекс сам тебе все расскажет. Да, и еще… Впрочем, папа ждет. Ты уж лучше выкури с ним сигару, а то он обидится. Но только, Джек, постарайся, чтобы он не пил больше одной рюмки бренди.

Джек задумался о ее судьбе.

— И все-таки не могу представить тебя на кухне, — сказал он. — Я помню тебя блестящей светской дамой, ты выезжала каждый вечер.

Он снова видел ее молодой красавицей, украшенной цветами и драгоценностями, — как она проплывала мимо в облаке духов или, задержавшись на минуту, награждала его, мальчишку, благосклонным подзатыльником.

— Вот так, Джек, принцесса из замка превратилась в Золушку, окруженную горшками и сковородками. До замужества я знать не знала, что такое кухня. Теперь все это занудство — моя ежедневная порция яда. Может быть, именно это и имела в виду Ненита Куген.

Окна в библиотеке были занавешены, пол покрыт ковром от стены до стены. В ней словно висел полумрак давних полуночных воскурений.

— Садись, Энсон, садись, — сказал дон Андонг.

Он включил фен под потолком и предложил Джеку сигару. Они закурили. Куда он приглашает меня сесть? — удивлялся Джек: они стояли у огромного стола с единственным креслом-троном, наполовину спрятанным в его чреве; но дон Андонг уже двинулся через просторы ковра-лужайки к круглому столику, стоявшему между двух кожаных кресел. Две дальние стены за ним — библиотека имела размеры весьма внушительные — были от пола до потолка сплошь заняты рядами книжных полок. Там не было видно ни одной книги в мягкой обложке, ни одна не радовала ярким супером. Тусклое золото и шершавые коричневые переплеты возвещали, что каждый том заключает в себе старинную премудрость: кодексы общественной жизни, своды законов…