Иэн Бурума - Ёсико

На самом деле это происшествие сделало Хасэгаву еще более яркой звездой. Добавило мужественности его образу (да и физиономии, которая раньше выглядела слащаво), а на женский взгляд — харизматичности. И все же он очень старался всякий раз, когда это возможно, подставлять под камеру только свой правый профиль. Когда же этого было не избежать, толстый слой грима накладывался на шрам от угла губ до мочки уха.

Почему я это упомянул? Дело в том, что Амакасу пришла в голову блестящая мысль: привезти Кадзуо Хасэгаву в Маньчжоу-го и снять его вместе с Ри Коран в главной роли в японско-маньчжурском совместном фильме. Романтическое соединение самого известного и красивого, самого эффектного актера в Японии с самой прекрасной и экзотической звездой Маньчжоу-го сотворит чудеса в нашем деле! Это был один из самых вдохновенных замыслов Амакасу, подобный браку на небесах. Но, как и во всех остальных его планах, результат был непредсказуем.

В основу сюжета их первой совместной работы легла обыкновенная мелодрама — «Песня Белой Орхидеи». Он (Хасэгава) — молодой японский инженер, строящий ветку Южноманьчжурской железной дороги. Она (Ри) — монгольская студентка, изучающая музыкальное искусство в Мукдене. Они влюбляются друг в друга, несмотря даже на то, что главный герой собирается жениться на дочери своего босса в Токио. Из-за этого несчастного обязательства он сообщает монгольской девушке, что их любовь невозможна. Та возвращается в свою семью, все члены которой — антияпонски настроенные бандиты, угрожающие взорвать его бесценную железнодорожную ветку. Осознав, что настоящую любовь отвергать нельзя, он возвращается к ней и заявляет о своих истинных чувствах. Она тает в его объятиях. Железнодорожная ветка спасена, наши народы объединились.

Кто-то может назвать это дешевой пропагандой. Да это и была пропаганда, но не дешевая, поскольку дело это было настоящее и прогрессивное. Мы все хотели построить новый мир, лучше того, в котором мы жили, где миллионы покорных работящих азиатов были повержены в прах из-за безжалостного соперничества с англо-американским капитализмом. Американцы снимали свои фильмы, чтобы показать свою жизнь в наилучшем свете. Почему же мы не смогли сделать того же? Да и часто ли вы видели в голливудских фильмах торжество любви между людьми разных рас и национальностей? В их лилейно-белых развлекаловках люди с черным цветом кожи представлены либо как слуги, либо как танцующие клоуны. С этой точки зрения мы обогнали их далеко.

Пока фильм находился в производстве, я стал замечать в Ри кое-что необычное. Она словно забыла о своем прежнем нежелании становиться кинозвездой. Теперь она этим уже упивалась, как восьмиклассница, которая вдруг поняла, что она самая популярная девочка в школе. Я бы даже сказал, ей стали очень нравиться привилегии жизни маленькой кинодивы: номер люкс в гостинице, автомобиль с персональным шофером, взрывы магниевых вспышек повсюду, где бы она ни появлялась. Но в присутствии великого Хасэгавы она, похоже, все еще дрожала от благоговейного страха. Как восторженный щенок, слонялась за ним повсюду, умоляя учить ее, чтобы она могла играть еще лучше. Он поддразнивал ее, говорил, что китайская женщина никогда не сможет усвоить манеры японки. Сначала нужно стать японкой, говорил он, а уж потом учиться играть, как она.

Большая часть «Песни Белой Орхидеи» снималась на природе, точнее, на окраине деревни, расположенной рядом с Южноманьчжурской железной дорогой. Меры безопасности, которую обеспечивали солдаты Квантунской армии, были очень серьезными, поскольку в этом районе активно действовали бандиты. Несколько раз съемки прерывались артиллерийским огнем, и мы бежали сломя голову, чтобы укрыться в кирпичном сарае. Именно в эти моменты вынужденного безделья Хасэгава научил Ри искусству женского обольщения. Ри глядела во все глаза на то, как Хасэгава преображался, становясь записной японской красавицей. Он показывал ей, как нужно кокетливо глядеть уголками глаз и открывать лишь на секунду едва заметным наклоном головы то место, где шея переходит в затылок. В тусклом свете нашего жалкого убежища его мягкое круглое лицо становилось нежным и женственным — не описать словами. В благоговейном молчании мы наблюдали за его движениями — рук, глаз, шеи прекрасной куртизанки. Сексуальная привлекательность у иностранцев, наставлял он Ри, искренна и прямолинейна. Японские же манеры всегда уклончивы и вводят в заблуждение, они лишь намекают на чувственность, но никогда не выставляют ее напоказ. Ри снова и снова повторяла за учителем его женственные жесты, взгляды, мелкие шажки и косолапую походку; она была как спортсмен, оттачивающий удары для игры в гольф, и продолжала повторять все до тех пор, пока у нее не получалось как надо. Хасэгава же просто улыбался, как снисходительный родитель, и все повторял, что сначала нужно родиться японкой, а уж потом учиться его мастерству.