Иэн Бурума - Ёсико

Именно там и тогда я принял решение, что гангрена должна быть остановлена. Я должен был вернуть Ёсико обратно в Маньчжоу-го — хотя бы ради того, чтобы защитить ее чистоту, которой (по какой-то мне самому едва понятной причине) дорожил больше всего на свете.

Синьцзин, столица Маньчжоу-го,отличался от Тяньцзиня самым разительным образом. Построенный с нуля на фундаментах маньчжурского торгового городишки, который китайцы называли Чаньчунь, он, возможно, был лишен псевдозападного шарма, присущего Тяньцзиню или Шанхаю, но именно в этом и было его основное достоинство. Где бы ни появлялись европейцы, они повсюду навязывали собственную архитектуру. Взгляните хоть на шанхайскую набережную. Это же просто театральная декорация, жалкая попытка скопировать Лондон или Чикаго. Синьцзин таким не был. Он был воистину антиколониальным, контрзападным метрополисом, столицей мультирасового азиатского государства. Хотя и причудливым назвать его было нельзя. Спланированный самыми прогрессивными японскими инженерами и архитекторами, Синьцзин являл собой чудо математической точности; его прямые бульвары, будто солнечные лучи, тянулись от сквера Великого единства, расположенного в центре города с прекрасными видами на штаб-квартиру Квантунской армии, здание с традиционной японской крышей, и генеральные офисы военной и муниципальной полиции. На одном конце сквера раскинулась гостиница «Синьцзин Ямато», на другом — Южное озеро с павильонами Маньчжурской киноассоциации на берегу. В Синьцзине были лучшие универсальные магазины, первоклассные больницы и новые просторные дома, чьи уборные оснащены унитазами со сливными бачками, так восхищавшими уроженцев Токио. Синьцзин был самым безукоризненным и чистым городом в мире. Если кто-нибудь плевал или мусорил на улице, его немедленно арестовывали. Это могло показаться жестоким (признаюсь, иногда я скучал по оживленной непосредственности Мукдена), но цивилизованность приходит только благодаря образованию, а придурковатые педагоги редко бывают убедительны. В общем, я гордился Синьцзином. В нем мы достигли небывалого — начала современного азиатского Ренессанса.

Но мир цивилизованный слаб; сколько преград нужно еще преодолеть, прежде чем этот Ренессанс наступит? Крыть современные здания китайскими, японскими или монгольскими крышами — этого еще не достаточно. К примеру, серьезным препятствием на пути к азиатскому единству оставался языковой барьер. Сам я по-китайски говорил, но японские режиссеры, операторы, художники, сценаристы из Маньчжурской киноассоциации — нет. А поскольку все актеры и актрисы были местными и, к сожалению, еще плохо понимали по-японски, проблема встала очень серьезная. Какие-то действия — вроде занятий ритмической гимнастикой, которые по утрам проводил сам Амакасу как руководитель студии, — знаний языка не требовали. Но Амакасу хотел, чтобы японские специалисты обучали местных актеров искусству игры в художественном кино. И эта задача казалась невыполнимой. Эндо Сабуро, один из самых бывалых экспертов, когда-либо работавших на киностудиях Синьцзина, был в Японии известным актером. Он учился на актера театра кабуки, затем перешел на роли молодых людей в театре западного образца, где и произвел в начале 1910-х сенсацию, дерзко и современно сыграв роль Гамлета, разъезжающего по сцене на велосипеде. Самой известной его ролью в кино была роль генерала Улисса Гранта, [13] Улисс Симпсон Грант (1822–1885) — американский политический и военный деятель, полководец северян в годы Гражданской войны в США, генерал армии, 18-й президент Соединенных Штатов Америки. играя которую он так вжился в образ, что некоторые зрители сочли его наполовину иностранцем. Устав играть гайдзинов [14] Гайдзин ( яп., букв.: «человек извне», чужак) — общее название для всех иностранцев неазиатских кровей в Японии. в париках и с длинными накладными носами, Эндо позволил себя уговорить — и отправился в Маньчжоу-го развивать новый, истинно азиатский стиль актерской игры.

Проблема заключалась в том, что никто в Маньчжоу-го не представлял, в чем именно заключается новый стиль. Кроме разве что самого Эндо. Но как он мог донести это до маньчжурских актеров, которые не понимали по-японски? Наши переводчики для этой работы совсем не подходили. Однажды я появился на студии, как раз когда Эндо собрал всех исполнителей нового фильма на урок актерского мастерства. В качестве учебного материала он использовал сценарии современных японских кинофильмов. Поскольку аудитория японского языка не понимала, все эмоции ему приходилось изображать самостоятельно, задействуя опыт, полученный во время учебы в театре кабуки: гнев, горе, любовь и тому подобное, — а переводчик старался изо всех сил, объясняя все это. Эндо играл как за мужчин, так и за женщин — и производил потрясающий эффект. Увы, переводчик, как ни старался, за ним не поспевал, и слова перевода иногда совсем не соответствовали актерской мимике. Свирепые слова ярости в переводе звучали в тот самый момент, когда учитель хлопал ресницами в манере сраженной любовью девицы, отчего маньчжуры хихикали, да и я, по правде сказать, тоже. Только мне нужно было крепиться и контролировать себя, дабы не позволить столь прославленной персоне потерять лицо. Наше грубое восприятие актерской игры Эндо приводило его в ярость, причем самую натуральную, но самым печальным образом принималось аудиторией как продолжение шоу; и как раз в это время переводчик, справившись с предыдущей сценой, начинал произносить нежные слова любви…