Иэн Бурума - Ёсико

Мы сказали, что японские добровольцы, несомненно, вызовут интерес, но больше всего нас занимает жизнь палестинских партизан. Может быть, для нас можно будет организовать небольшую экскурсию по лагерю беженцев? Мир должен знать о героизме палестинского народа.

Абу Бассам усмехнулся и сказал:

— Мы не герои, мы просто живые люди. Все, чего мы хотим, — просто жить, как все остальные, в условиях мира и свободы.

Потом он сказал, что сначала нам нужно поговорить с кем-нибудь из японских добровольцев. Они введут нас в курс дела. Мы выразили ему признательность за то, что он любезно согласился поговорить с нами. А как насчет Лейлы Халед?

— Товарищи, — сказал он, — наш дом — это ваш дом. Ваш фильм поможет нам в борьбе. А я помогу вам сделать хороший фильм. Специально для вас мы устроим военные учения. Вы сможете их снять.

— А как насчет Лейлы Халед?

Было ясно, что Ямагути-сан не собиралась получать отрицательный ответ. Она превращалась в первоклассного репортера. Я бы никогда не осмелился настаивать так, как это делала она. Не хочу уподобляться сексистам, но она, кроме всего, была еще и прекрасной женщиной. Кто мог устоять перед колдовскими чарами ее черных глаз? Абу Бассам прокричал что-то на арабском и поднялся из-за стола. Я даже не успел притронуться к кофе. Он поцеловал меня и в знак почтения приложил руку к груди.

— Терпение, друзья мои, — сказал он. — Если можно идти, зачем бежать?

В гостинице нас ждала записка. Нам предлагалось быть завтра утром в кафе «Бальтус», что на улице Жанны дʼАрк. После того, как мы просидели там полчаса, к нам подошел худой молодой человек в голубой рубашке, поздоровался и сказал, чтобы мы следовали за ним. Мы сели в такси и доехали до окраины Западного Бейрута, там остановились и вышли. Молодой человек убедился, что за нами нет слежки, затем остановил другое такси, и мы поехали дальше на запад, к белому жилому дому. У входа в здание стоял человек в темных очках, он поздоровался с нами и повел нас на задний двор, где нас ждал помятый синий «рено», который повез нас еще куда-то. Мы проехали еще минут двадцать. В машине Ямагути-сан рассказывала нам про Харбин 1940-х, как опасно было передвигаться по городу. Любого японца постоянно подстерегала опасность быть похищенным или убитым китайскими партизанами.

— Тогда мы называли их бандитами, — объяснила она. — Какими мы были глупцами! Сейчас я знаю, что они просто боролись за свою родину. Так же, как эти палестинцы.

Лейла Халед была самой прекрасной женщиной, какую мне довелось повстречать в своей жизни. Невысокая, с изящными руками и улыбкой доброй и чистой, как у ребенка. Платок закрывал ее голову почти как хиджаб. Но самыми поразительными на ее лице были глаза — черные, вытянутые, словно у кошки или рыси. Даже когда она улыбалась, обнажая ряд великолепных белых зубов, ее глаза оставались бездонными колодцами скорби. Как и всех палестинских беженцев в Бейруте, сионисты выгнали ее из родного дома. Она так сильно по нему скучала, что даже заставила пилота «TWA» пролететь над Хайфой, чтобы посмотреть на то место, где родилась.

Интервью было коротким. У Лейлы было совсем мало времени, и затягивать интервью было все равно что подвергать ее излишней опасности. Ямагути-сан и я были так тронуты ее искренностью, что на обратном пути в гостиницу не проронили почти ни слова. Она была такой нежной, что почти невозможно было представить ее в образе коммандос, с ручными гранатами и «Калашниковым» в руках. Лейла сказала нам, что ненавидит войну и убийство. Нет, она не может утверждать, что ненавидит евреев, — она ненавидит сионистов, сказала она, потому что они отобрали ее дом и изгнали ее народ с родной земли. К сожалению, объяснила она, вооруженная борьба — единственный способ вернуть людям свободу. Ямагути-сан спросила ее о жизни невинных людей. Разве честно было подвергать их жизнь опасности? Лейла нахмурилась, будто легкая тень пробежала по нежным чертам ее лица.

— Всякая смерть ужасна, — сказала она. — Я плачу даже над погибшей пташкой. Но, к сожалению, войны без жертв не бывает. Мы слабы. Наш враг силен, у него большая армия, их поддерживают американцы. И все равно мы должны бороться. Нет другого способа заставить мир обратить внимание на наши страдания. Знаете, я готова умереть. Я даже буду приветствовать свою смерть. Умереть за людей — самое прекрасное, что может сделать человек. Способность жертвовать собой ради справедливости — вот что отличает человека от зверя…