Иэн Бурума - Ёсико

— Знаешь, — сказал он, после того как мы уселись на скамейке в парке рядом с храмом богини Каннон, — я говорю об императорской системе в нашей стране, но проблема на самом деле гораздо шире.

Изо рта у него несло чесноком от кимчи, которое мы только что ели в корейском баре. Несколько бомжей готовили себе ночлег на скамейках за нами. Издалека доносился шум машин, ехавших по мосту Адзума. Один из бомжей уже храпел. Мигающий уличный фонарь отражался в темных очках Хаяси.

— Мы тоже являемся частью дискриминируемого меньшинства, — сказал он.

— Мы? — удивился я.

— Подумай об этом вот с какой точки зрения, — продолжил он. — Угнетение — это вроде концентрических кругов. Корейцы — под гнетом нашей системы, а все азиаты, африканцы, латиноамериканцы и арабы угнетены американскими капиталистами. Наше правительство — раб американского империализма. Вот почему недостаточно совершить революцию только в Японии. Мы должны мыслить интернационально. Надо уничтожить американскую систему, и революция должна быть глобальной. Мы должны встать плечом к плечу в вооруженной борьбе угнетенных людей во всем мире.

Хаяси понизил голос, придвинулся ближе и еще сильнее задышал чесноком мне в лицо.

— Сато, — сказал он, — хотя мы и не были близко знакомы в студенчестве, я всегда знал: ты человек серьезный. Ты должен присоединиться к нашей борьбе. Почему бы тебе не прийти на наше собрание через неделю?

Вооруженная борьба. Все люди мира. Это опьяняло. Я спросил, к какой группе он принадлежит. Он оглянулся вокруг проверить, не скрываются ли шпионы в зарослях парка Асакуса. Но вокруг не было никого, кроме спящих бомжей, окруженных пустыми бутылками и битым стеклом, мерцающим в неоновом свете, как бриллианты.

— Японская Красная армия, — прошептал он, схватив меня за руку так же, как корейского бармена.

Мне вдруг вспомнился Муто, наш школьный забияка, сжимавший руку своего добровольного раба.

Я не пошел на то собрание. Как всегда, струсил. Посчитал, что еще не готов к вооруженной борьбе, хотя на самом деле я ее просто боялся. И долгое время избегал встреч с Хаяси, презирая себя за нерешительность. Но его слова повлияли на меня. Они постоянно вертелись у меня в голове. То, что он говорил об интернационализме, имело смысл. По крайней мере, ему удавалось в мыслях выйти за узкие рамки нашего островного сознания. Когда позже Хаяси сказал мне, что родился в Маньчжурии, я нисколько не удивился.

Так судьба вновь свела меня с Ямагути-сан. Чем чаще она общалась со мной, тем более сильное впечатление на меня производила. Возможно, именно она и предложила сделать передачу о палестинцах. Во всяком случае, идею мы начали обсуждать, как только услышали новости об угоне самолетов в 1970-м. [72] Террористический акт, проведенный 6–8 сентября 1970 г. террористической организацией «Народный фронт освобождения Палестины» (НФОП). В ходе серии угонов были захвачены и впоследствии сожжены четыре самолета международных компаний. Попытка захвата пятого самолета провалилась. Обошлось без жертв. Мы не могли не восхищаться находчивостью парней, сумевших захватить аж четыре гражданских авиалайнера, изменить их курс на иорданскую пустыню, взять пассажиров-евреев в заложники и взорвать самолеты перед представителями прессы со всего мира. Все коммандос были из Народного фронта освобождения Палестины — НФОП, акроним, который мне суждено было выучить на всю жизнь.

Что же до Дэвида Найвена, то ему в принципе не слишком нравилась наша идея — взять интервью у борцов за освобождение Палестины. Он сказал Ямагути-сан, что если она сделает такую программу, то никогда больше не сможет вернуться в кино. Разве она не знает, что Голливуд полностью под властью евреев? И что все крупнейшие международные кинопрокатчики — тоже евреи? Они никогда ей этого не простят. Но она отважно сопротивлялась давлению.

— Мне все равно, — сказала она. — Как бы там ни было, моя карьера в кино давно закончилась. Я журналист, а хороший журналист должен идти туда, где есть хорошая тема. Мы пойдем к палестинцам!

Последнюю фразу она выпалила с таким нетерпением, словно мы уже опаздывали на рейс.

Так мы и сделали — вылетели в Бейрут через три месяца после угона самолетов. Воспарив над облаками, Ямагути-сан, как всегда, предалась воспоминаниям о своей жизни в Китае. Она всегда восхищалась евреями, сказала она. На самом деле ее лучшей подругой в школе была еврейка из России. Отец девочки держал булочную в Мукдене, а потом выяснилось, что она была советской шпионкой.