Иэн Бурума - Ёсико

— Вернись немедленно! — завопил он. Я никогда не видел Исаму в такой ярости. Это выглядело так, будто он подражал припадкам Намбэцу, только сильно переигрывал.

Ёсико, побледневшая и взволнованная, вернулась на веранду:

— Что такое?

Он ответил по-английски:

— Ты думаешь, твою мать, что надеваешь?

— Что ты имеешь в виду? Это же мое обычное летнее кимоно. Которое тебе нравится. А что с ним случилось?

Несмотря на заметную усталость, она улыбнулась, готовая угодить ему.

— Я имею в виду это барахло! — Исаму нагнулся, поднял с пола пластиковые шлепанцы и с размаху запустил их подальше, в рисовую межу, где они медленно утонули в грязи. — Как ты можешь входить в дом в этой пошлой пластиковой дряни на ногах? У тебя что, совсем вкуса нет? Это просто мерзость и кощунство! Это удар по всему, что я пытаюсь совершить в твоей жалкой стране!

Сначала она смутилась, потом потеряла дар речи, и, наконец, настал ее черед впасть в ярость.

— Ах, так теперь это моя страна, вот оно как! Что же ты все время хвастался, что ты японец? А если ты иностранец, какое тебе дело до моих сандалий? Если из пластика, значит, уже американские, так, что ли? Давай-ка я тебе кое-что покажу…

Она вытащила из сумки пару традиционных японских сандалий из соломы, сплошь покрытых бурыми пятнами.

— Я ношу их, чтобы сделать тебе приятное, господин Японская Традиция. А теперь взгляни, что они делают с моими ногами! — Она сорвала пластырь с левой ступни и показала нам отвратительную рану, гноящуюся по краям. — Я не то что ты. Я — настоящая японка. Почему я должна калечить свои ноги только ради того, чтобы это доказать? Вот что я тебе скажу: ты — действительно типичный американец, и тебе никогда не понять наших чувств.

Мне очень хотелось исчезнуть, но случая не представлялось.

— Останься, — попросила Ёсико довольно решительно, когда я промямлил, что мне, пожалуй, пора возвращаться в Токио.

Я не хотел обижать ее и остался, молчаливый и стеснительный свидетель их семейных бед.

— Ты думаешь, свой драгоценный заказ в Хиросиме ты потерял из-за дискриминации? — спросила Ёсико, чей гнев никак не унимался. — Это была не дискриминация! Это были твои дурные манеры. Я просила тебя взять подарки, когда пойдешь на встречу с членами комитета. Они были очень обижены. Я знаю. Я же была там, помнишь?

Исаму, все еще не пришедший в себя от истерического припадка, презрительно фыркнул:

— Какие подарки ты имеешь в виду? Это была профессиональная работа. Я не просил у них одолжения. Что мне нужно было сделать, как ты думаешь? Взятку им дать? Это полная чепуха!

Немного успокоившись, но все еще с металлическими нотками в голосе, которых я почти никогда не замечал у Ёсико, она ответила:

— Да ты никогда и не поймешь. Никто не говорит про взятки. Мы говорим о доброжелательности, обычаях, о традиции. Из тебя же ключом бьют теории о наших традициях. Но душой ты их не понимаешь. Ты думаешь только головой, как самый обычный иностранец…

Будь со Страной грез все в порядке, думаю, эта буря закончилась бы сама собой, как говорится, на супружеском ложе и с виноватыми улыбками поутру. Но этого не произошло. Ёсико удалилась в спальню, Исаму вернулся в мастерскую, а я провел всю ночь, то погружаясь в сны, то опять просыпаясь. Один из тех снов я запомнил очень четко, уж очень он был необычный: я захожу в бар совершенно голым. Бар этот чем-то напоминает «Послеполуденный отдых фавна» — возможно, поддельными столами под французскую старину. Зал кишит мужчинами в кимоно. Один из них — Намбэцу, он руководит чайной церемонией. Я хочу принять в ней участие. Но меня никто не слушает. Присутствующие не обращают на меня внимания, словно меня вообще нет.

Званый вечер послучаю выхода «Дома из бамбука» в Токио больше напоминал поминки. Конечно же собрался весь богемный Токио, разряженный в пух и прах, хотя все знали, что фильм — полное барахло. Но это была Япония, где никто ничего не заявлял открыто, хотя слухи разлетались со скоростью молнии.

— Просто замечательно, — промурлыкал господин Кавамура.

— Не то слово, не то слово, — добавила его жена.

— Очень интересно, — вынес свой вердикт Хотта, — смотреть на Японию сквозь розовые очки.

— Костюмы просто великолепны! — посчитал наш милый лояльный Мифунэ.

А Куросава просто держался дружелюбно и ничего не говорил.

Поскольку ни один из американских актеров не удосужился приехать в Токио на премьеру, бедной Ёсико пришлось в полном одиночестве выносить ужасный прием, устроенный в честь выхода ее голливудской картины. Впрочем, не в полном. Как всегда, присутствовал представитель «Двадцатого века Фокс» в Токио, нелепый персонаж по имени Майк Ямасита, который щеголял монограммами своего имени на громадных золотых запонках, носил полосатые костюмы в стиле чикагских гангстеров и шлепал по спине каждого иностранца, с которым общался. Рассчитывать на него в тяжелую минуту было равноценно самоубийству.