Сергей Самсонов - Проводник электричества

— Стоять! Стволы на землю! Мордой вниз! Всех завалю! — привычно выплюнул Нагульнов, вскинув ствол.

Как три овцы — сейчас прижмут коленом к праху у костра, и только подрожать, подергаться в конвульсиях осталось — с трясущимися лицами, растроганно-подобострастно глядя в черные дыры вскинутых стволов, патрульные и опер опустились на колени; Якут и Игоряша подскочили, влупили по затылкам, по бокам, пинками раскидали «калаши»… пацан с перекореженным остервенением лицом рванул железку и замахнулся опустить, вгвоздить куда ни попадя… ручищи гада вскинулись, перехватили, парню вывернули руку. Железка выпала.

Еще один, которого забыли все, — светило, композитор — метнулся к парню и сковал; Шкуратов, обвалившийся на задницу от боли в раненой ноге, полез под мышку за стволом — Нагульнов сделал шаг и вырубил скота пинком колена в рыло.

— В машину этого. Подняли морды! — крикнул местным. — Смотреть на меня! Подполковник Нагульнов, — раскрыл свои корочки и бросил оперу в хайло. — Он ушел пообедать, и он не вернулся. Его уже нет. А вы пока есть. Хоть кто-то вякнет слово кому-то у себя в отделе — найду и убью. Хоть кто-то напишет об этом наверх, какому угодно начальству — найду и убью. Давайте свои корки все сюда. Я переписываю ваши имена. Молчите — живете. Откроете рты — спалю ваши хаты вместе с бабьем и пащенками, вникли? Мигните, если поняли.

Ублюдка впихнули в багажник. Нагульнов глянул на «аристократов»: мальчишка сжег все топливо, сидел, привалившись к стене, так, будто в его теле не осталось ни единой косточки; впервые сделав выбор между слабостью и честной жестокостью, он слушал сам себя, не мог себя услышать — нового. Композитор стоймя прислонился к стене и курил — однако, кремешок, без дрожи; они ж обыкновенно квелые, интеллигентская порода, изнеженные, то-о-о-нкие — соплей перешибить — не то что кровью напугать. А этот — нет, не весь он на ладони.

— Что, музыкант, давай расстанемся. И парня забирай, валите. Ну все, ушел, исчез? Вали ваяй симфонии, чудила. Жену свою к койке прижми, пока не ушла от тебя. Давай-давай — трах-Бах.

Вместо ответа взял тот за ворот племяша и потащил к нагульновскому крейсеру.

— Ты дурочку-то не валяй, сюита! — Нагульнов сел за руль. — В пути мы, всё, тебе еще не поздно соскочить. Иначе назад не получится.

— Э, нет, друг, этот спектакль я хочу досмотреть до конца.

Уже смеркалось, затопило улицы московским ровным золотистым светом, цветастые иллюминации мигали, неоновые вывески дорогостоящих престижных заведений общепита светились, рекламные плакаты сияли снежными улыбками, жемчужно-матовыми лицами безвозрастных красавиц; призывно и доверчиво разомкнутые губы шептали, источали: жизнь будет вечной, вечно сладкой, все хорошо, никто за вами не придет, есть только радость, нега, только мы… насилуют и убивают не вас — других, окраинных, периферийных, низшей расы.

— Послушай, подполковник, — упрямой, безнадежной синью глянул композитор, — я ведь молчать в отличие от этих вот не буду.

— Не будешь — заткну, — автоматом отозвался Нагульнов.

— Сам знаешь — нет.

— Да ну? Особенный ты, что ли? Кровь, может, не течет?

— Течет, но у меня… эт-самое… гуманистические принципы, — сказал Камлаев со свистящим смехом.

— Он не человек. Ты парня своего спроси: он еще чистый, нежный, он всех любит. Иван, скажи, он человек? Вот что с ним делать?

— Я… я не знаю… я хотел. — Ордынский поднял на Камлаева глаза с какой-то дикой перекосившейся улыбкой, с лицом, дрожащим от усилия будто остаться целым, встать целиком, уже непоправимо на ту или другую сторону.

— Вот то-то и оно — хотел! — возликовал Нагульнов. — Он, мальчик-одуванчик, и хотел. А почему хотел, скажи, за что хотел — вот это, это дядьке растолкуй.

— Он не боится — вот за что, — как будто не своей силой отвечал Иван. — Он не боится и смеется всем в лицо. Он… он не понимает… вот нету в голове, в сознании вообще… вот нету органа такого, чтобы понимать. Он ведь убил, он все решил в ту первую минуту… я видел это у него в глазах… и я не знаю, что с ним, как… раз он такой…

— Вот это ай-да одуванчик! Он понимает, слышишь сам, как он все понимает. Уж если он сказал, то это что-то означает — нет? Послушай, чел, я знаю все заранее, что ты мне скажешь. Да только я тебе скажу. Ты кто? У тебя кто-то есть? Кроме тех сменных баб, которых ты на хер свой сладкий одеваешь? Детей своих имеешь? Вот то-то и оно. Там, днем, на Патриарших, была твоя жена или там кто. Вот если бы ее — простой вопрос, единственный, последний. Вот если бы ее загнули и поимели хороводом? И ты смотрел бы этой погани в глаза, и ты бы спрашивал: ну, хорошо, зарежь ты сильного, дави того, кто может отвечать… ты спрашивал бы это, и ничего не получал в ответ, и видел только пустоту в глазах, и понимал, что в голове у этого ублюдка вообще не происходит ничего. Вот он это понял, щенок. Скажи мне просто: если бы твою, то что бы ты тогда стал делать? Пошел в милицию ко мне — примите заявление? И я бы пригласил твою жену и стал бы спрашивать, куда производились половые акты, в рот, во влагалище, в кишку… как тебе нравится? Проглотишь? Доверишь государству, мне восстановление справедливости, возмездие? Вот мне, которому, положим, класть с прибором и на твою жену, и на всех девок, вместе взятых, и надо выпихнуть вас всех из памяти, из жизни поскорее, а потому что геморрой вы мне, вы — скот, который сам все над собой позволяет делать, сгибается, молчит и утирается? Что бы ты сделал с этой мразью, если бы точно знал, что это он? Если бы ты ее похоронил, цветущую и молодую? Если бы только начинала жить?