Петер Маргинтер - Барон и рыбы

— Почему, — спросил Симон, потягиваясь так, что кости захрустели, — почему ты, собственно говоря, всю неделю от меня бегаешь?

— А ты и не пытался! Потому что если бы ты попытался, может, до этого и не дошло бы. — Она села и нащупала рубашку. — Ты должен был попытаться! Я даже не знаю, влюбилась ли я в тебя. Я не потому пришла, что мне этого хотелось!

Симон вновь притянул ее к себе, отведя со лба упавший локон.

— Ты жалеешь?

— Нет. До скольки я могу остаться?

— Пепи пунктуальнейшим образом приходит в восемь с водой для бритья. Не могу обещать, что проснусь раньше и успею тебя выставить. Будильника у меня нет: Пепи будит меня куда нежнее.

— Неважно. Я всегда просыпаюсь около семи.

И на самом деле, на рассвете Теано вскочила с постели прежде, чем часы на башне пробили семь, со словами: «Б-р-р, ну и холодина», поцеловала Симона в нос, скользнула в потайную дверь и водворила третьего сына шестого герцога на место.

Симон поглядел ей вслед. Места под одеялом снова было довольно, и он свернулся уютным клубочком. Третий сын глядел на него с пониманием.

От таких девушек, как Теано, можно ждать чего угодно. Не то чтобы изумление Симона от этого уменьшилось, ведь цирковые билетерши, появляющиеся ночью из-за картин — исключение даже в полной приключений жизни личных секретарей. Он по-прежнему был в восторге и находил происшествие очаровательным. Те, кому все само плывет в руки, вовсе не удивляются тому, что приплыло. Чудеса редко удостаиваются оваций. Но справедливой карой за этакую бессовестную неблагодарность становится скучная причинность. Никто не ценит того, что уже приплыло, а высматривает, что там еще такое плывет, не думая, что может приплыть нечто совсем уж неожиданное.

Маленькое, доступное любому чудо — сделать сюрприз, и восхищенное «Ах!» — лучшая за него награда. Когда такая девушка, как Теано, забирается в чужую постель, умный любовник, несмотря на полную неожиданность, не теряет головы и делает вид, что с ним такое случается каждую ночь. Когда Теано после теплой перины и горячего возлюбленного оказалась в выстывшей за ночь комнате, продолжение романа было для нее яснее ясного. Симон не заглядывал так далеко. Он положил голову во вмятину на подушке, оставленную головой Теано, и был счастлив, что может быть таким счастливым.

Когда Пепи поставил на умывальник кувшин с горячей водой для бритья, затопил и тихо прикрыл за собой дверь, Симон первым делом кинулся к портрету. Он рассчитывал найти потайную пружину или секретный рычаг и тщательно ощупал края рамы, плотно прижатые к беленой стене. И нечего не нашел, зато когда обеими руками взялся за нижнюю планку рамы и потянул, заскрипели шарниры, холст надулся и картина открылась, как створка окна. Симон увидел нечто вроде темного, не очень глубокого стенного шкафа, на задней стенке которого светилось несколько ярких точек. Он вскочил на комод и забрался в шкаф. Было похоже, что и с другой стороны потайной выход скрывает какая-то картина. Во всяком случае, изнанка ее была из точно такого же грубого небеленого холста, что и оборотная сторона третьего сына, и тоже в раме. Он было нажал на нее, но отпрянул, услыхав, как кто-то прошел по коридору за картиной.

Следующей ночью Симон прождал напрасно. Он предусмотрительно запасся тарелкой орехов и айвового печенья, дрова в печке ярко пылали, дверь заперта на задвижку, но Теано не появилась. Сюрприз, с которым он тем временем успел освоиться, снова превратился в маленькое чудо. Сначала, как всякий ловец того, что само плывет, он рассердился, потом уснул.

На следующий вечер она оказалась в постели еще до него — в его постели, и сделала вид, что спит. Разбудить ее было очень легко.

Она подтвердила, что и на другой стороне хода висит картина, тоже на петлях, а не на крюке. За картиной — коридор, а за ним — комната Теано. Симон смог все это увидеть, нанеся Теано по ее приглашению ответный визит.

Пару третьему сыну шестого герцога составляла глубоко декольтированная дама. Симон решил, что она — возлюбленная третьего сына, и попал в точку. Это позже подтвердила Саломе Сампротти. Она много раз избирала даму объектом своих специальных интересов и давно знала о ее французском происхождении и понятном в связи с ним остроумии, с которым был сооружен потайной ход. Эта барочная причуда вряд ли могла прийти в голову порядком ограниченному третьему сыну.

В комнате Теано, как и у Симона, имелось большое окно на юго-восток. Комната была гораздо больше, но беспорядочно заставлена шкафами, стеллажами, комодами и плетеными креслами, преграждавшими дорогу к огромной продавленной металлической кровати, стоявшей посреди комнаты. Чудовищный беспорядок, повсюду груды одежды и книжек в дешевых переплетах из блестящего картона. Симон замерз, поскольку в комнате было не топлено, а на улице впервые за эту осень температура опустилась ниже нуля. Теано в рваном шерстяном халате сидела за изящным письменным столиком. Она налила Симону рюмку водки. Водка здорово обожгла горло и приятно согрела желудок, но по-настоящему хорошо он почувствовал себя, только добравшись до заманчивого центра и забравшись под многочисленные пушистые пледы, поверх них Теано кинула еще и свой халат.