Петер Маргинтер - Барон и рыбы

По окончании обстоятельных приветствий и выражений гостеприимства, за которыми последовали расспросы о здоровье всех видных членов семьи, Фергюс Маккилли спросил о причине, приведшей барона в обитель его родни по матери. Тем временем в зал набивалось все больше Маккилли, так что яблоку было негде упасть. Барон встал, чтобы всем было слышно, и прочувствованно поведал, как дурно обошлись с ним в Австрии. Маккилли внимали, затаив дыхание. На лицах их читалось возмущение тем, как поступили в далекой стране на краю Балканского полуострова с их благородным родичем. Усы топорщились, глаза сверкали, а когда барон окончил свой рассказ, негодование слушателей нашло выход в громких криках презрения и ярости. Фергюс Маккилли призвал всех к молчанию и посоветовал облегчить жребий родственника и его свиты гостеприимством. Затем они с бароном удалились для дальнейшей беседы.

Отставной бомбардир Хайдерабадского султана утащил Симона, хромой привратник вызвался приютить Пепи, и обоим пришлось отбиваться от всех остальных, поскольку каждый считал, что чужестранцы непременно должны остановиться именно у него. В конце концов Симон достался высокой пышной даме. Расталкивая конкурентов могучим бюстом превосходной формы и сильными руками, она двигала Симона перед собой. А престарелому привратнику удалось-таки удержать Пепи при помощи тычков и сердитой ругани. Поверх затопивших зал голов Маккилли Симон увидел, как он увел Пепи из зала.

Сверкая очами, дама притащила Симона, миновав многочисленные галереи и переходы, на крышу громоздкого дворца в стиле ренессанс, откуда изящная чугунная винтовая лесенка вела в квадратный, изумительно ухоженный садик, замкнутый со всех сторон стенами соседних зданий.

— Это единственный путь в мой дом, — объяснила она на ломаном английском. — В Киллекилликранке приходится мириться с этакими странностями. Я — вдова Томаса Маккилли.

— Тысячу раз прошу прощения, что не представился: Симон Айбель, секретарь вашего кузена, из Вены.

— Я знаю, — выразительно промолвила дама. Ее голос, томный и полный мягкого огня, походил на старый кальвадос {48} 48 кальвадос — крепкая (около 50°) яблочная водка, выдерживаемая в дубовых бочках. . Потом она опустила глаза. — Более того! Я знаю, какая для меня честь — предоставить в ваше распоряжение мой дом, как бы скромен он ни был.

— Умоляю вас, сударыня! — замахал Симон руками. — Шотландское гостеприимство недаром славится, но это уже чересчур! Вы шотландка по крови, сударыня?

— Нет, моя девичья фамилия — д'Экьокс, и родом я из Нормандии. Мой папа, человек ужасно вспыльчивый, однажды повздорил с приехавшим по делам в Париж Томасом Маккилли и вызвал его на дуэль. Томас был ранен, и папа привез его к нам. Так мы с Томасом и познакомились.

— Как вы посмотрите, если в таком случае я буду говорить по-французски?

— Я в восторге! Но входите же, прошу.

Дворец был роскошно обставлен в стиле конца девятнадцатого века. Окна скрыты темно-красными бархатными шторами, альковы — бахромчатыми портьерами, бархатные креслица, бархатные скатерти, грандиозные керосиновые лампы на порфировых консолях, пальмы в бронзовых вазонах и множество портретов полногрудых дам в тяжелых золотых рамах. Сочетание темно-красного с золотом создавало беспокойную атмосферу покинутой чертями преисподней, где гаснут все огни. Тонкий запах пачулей и нафталина охранительно витал над солидной роскошью.

— Не правда ли, отвратительно? — извиняющимся тоном заметила хозяйка дворца. — У моего покойного мужа был исключительно дурной вкус. Он был глуп и необразован, зато человек хороший. После его смерти у меня не хватило духа все это выкинуть. Специально держу горничную, чтобы она целый день гонялась за молью.

— И тем не менее?.. — сочувственно спросил Симон.

— Увы, да. Негодные насекомые привыкли к запаху. Но я сама во всем виновата. Разумеется, дом был бы обставлен куда приличнее, если бы для нашего первого совместного визита я не избрала как раз Феррье, чтобы представить жениха Ротшильдам. Это произвело на Томаса неизгладимое впечатление.

Дама проводила Симона в предназначенную ему комнату — средних размеров зал, убранство которого смахивало на парадную гостиную одного из лучших борделей Монте-Карло. Наиболее же великолепной и двусмысленной была грандиозная кровать в виде раковины, в головах которой парочками резвились сатиры с нимфами.

— Маэстро, обед подадут через полчаса, — объявила вдова. — Не угодно ли пока закусить?