Ильза Айхингер - Великая надежда

Гневно плясала на сквозняке болтающаяся доска. Вслед за тучами, вырвавшись из тесной рамы! Прочь от этих сумасшедших, которые возводят в закон земное тяготение, прочь от подозрений этих подозрительных личностей.

Возле слухового окна с грохотом вращался флагшток и пытался удержать небо. А небо повисло на нем, как разодранный в клочья балдахин над оклеветанными святынями. Синий, давно оскверненный шелк слабо просвечивал и вновь исчезал из виду. Пыль и духота густо переплелись под скошенной крышей.

Те, что были одеты в форму, беззвучно закрыли за собой дверь, разулись и, пригнувшись, подкрались к стене, сквозь которую собирались подслушивать. Мокрые чулки, которые сушились на длинных веревках, предостерегающе проезжались по их лбам, губам и глазам, как материнская рука. Они раздраженно уворачивались от этих касаний. Заскрипели половицы. В тот же миг они заметили, что их слишком много. Слишком много. Быть многочисленнее, чем другие, — эта гордость, эта сила вывернулась наизнанку, как старая перчатка, и обернулась слабостью; но уходить никто не хотел. Первые уже обнаружили стену, а в стене маленькую железную дверь, которая соединяла чердак с чуланом старика. Последние наступали им на пятки. Дверь задрожала.

Разве я здесь не для того, чтобы меня отворяли? Разве я не есть великое противоречие между мыслью и реальностью, между людьми во вселенной и людьми в форме? Распахните меня настежь, вообразите, что меня вообще нет, сорвите меня с петель!

Дети, одетые в форму, ожесточенно пытались призвать дверь к молчанию. Это бессильное громыхание обладало властью их выдать. Они напряженно прижимались своими теплыми, буйными телами к ржавой темноте.

Тут они услыхали голос Герберта. И этот голос произнес: «Там рядом кто-то есть». Он произнес это звонко и так беззлобно, словно хотел сказать: там мой лучший друг.

— Слышите?

— Кошка, — сказала Рут.

— Птицы.

— Мокрые чулки.

— Ветер.

— Собирается гроза.

— А тут есть громоотвод?

— Ты сегодня всего боишься!

— У меня пропала тетрадь со словами.

— Тоже мне чудо, Герберт, у тебя же в портфеле дырка!

— Вот именно, тоже мне чудо! Тоже мне чудо: война. Тоже мне чудо, что мы голодные. Тоже мне чудо: тетрадь пропала. Но должны же быть все-таки на свете чудеса!

— Говори тише, Эллен!

— Лучше помогите ему найти тетрадь!

— Пошли поглядим, может, она лежит на лестнице!

— Сейчас вернемся!

— Никогда нельзя так говорить. Не ходи одна за угол, а то пропадешь.

— Пропаду?

— В портфеле дырка, а дырки всегда рвутся дальше. Моя бабушка сказала…

— Да ладно тебе, лучше скорее возвращайтесь!

— Как потемнело на улице!

— Не хнычь, малыш!

— Ну что, нашли?

— Нашли кое-что на лестнице, но не тетрадь!

— Нож!

— Короткий кинжал, как те, что носят на поясе они.

— Кто — они?

— Те, другие, снизу, которые в форме.

— Мыши в мышеловке, вот мы кто!

— Границы закрыты.

— Мышка, мышка, прыг из норки, вот во что они с нами играют!

— Никто из нас не сможет выехать.

— Зачем учить английский, если это напрасный труд?

— Бросьте, моего папу арестовали, мы все пропали. Люди говорят…

— Разве мы не хотели разучиться немецкому?

— Но это тянется слишком долго!

— Разве мы не хотели пожимать плечами, когда нас оскорбляют, и не понимать, что нам такое говорят?

— Сегодня уже двенадцатый урок. А мы еще не разучились ни единому слову.

Опрокинулось кресло; из бездны бубнил громкоговоритель. Диктор только что кончил читать сообщение. Под конец он сказал: «Кто слушает зарубежные радиостанции, тот предатель; кто слушает зарубежные радиостанции, заслуживает смерти». Его услышали на всех этажах, не понять его было невозможно. Сразу же после диктора включилась музыка, быстрая и веселая, словно в мире ничего веселее не было: кто слушает зарубежные радиостанции, заслуживает смерти.

Прекрасная идея — возводить в заслугу смерть, эту не поддающуюся отключению, самую зарубежную изо всех зарубежных радиостанций. Музыка внезапно оборвалась. Молчание прервал новый голос. Этот голос был нежен и невозмутим. Казалось, он шел с самой вышины.

— Кто может заслужить смерть? — сказал старик. — Кто заслуживает жизни?

Дети, одетые в форму, крепче прижались к железной двери. Этот голос срывал у них с груди шнуры и лишал их отличий. Этот голос натягивал поверх их формы светлые длинные рубахи, успокаивал их против их собственной воли и делал их души бесстрашными.