Ильза Айхингер - Великая надежда

— Ты имеешь в виду Святую землю? — крикнула Эллен.

Остальные засмеялись.

— Я слыхал, — сказал Леон и прислонился к белому надгробию, — что там собирают огромный урожай апельсинов. Прямо руками собирают!

— А как ты туда попадешь? — иронически спросил Курт.

— Нам бы только перебраться через ближайшую границу, — сказал Леон, — а дальше, возможно, будет уже не так трудно.

— Но как нам добраться до границы?

— Кто нам поможет?

— Туман, — сказал Леон, — да мало ли кто, хоть бы и тот человек с козами.

— Человек с козами! — На Биби напал смех. Она прямо вся тряслась от смеха.

— А если на границе нас поймают?

— А если нас отправят обратно?

— Не думаю, что поймают, — спокойно сказал Леон.

— Молчи! — крикнул Курт. — Ты нас всех за дураков принимаешь! Айда, пошли отсюда.

— Куда?

— Оставайтесь здесь! Давайте останемся вместе!

— Вместе! — передразнил Курт. — Вместе? Если бы мы хоть направление знали, куда идти! Через могилы наискосок? Как попасть в Святую землю?

— Я говорю серьезно, — сказал Леон.

Вдали из-за низкой ограды вновь послышался грохот трамвая. За изгородью, в том месте, где был костер, поднимался белый дымок. Вечерняя звезда боязливо пряталась за туманом. Как нечто давно решенное, о чем еще никто не знает. Контуры предметов терялись в тяжелых сумерках, словно заблуждения.

— Там кто-то стоит! — сказал Леон.

— Где?

— Там, по ту сторону, где дорожка к воротам.

— Вы его видите?

— Стоит и прислушивается!

— Теперь видите?

— Да, вижу.

— Прямо возле покосившегося камня!

— Это куст, — сказала Ханна.

— Маленький куст, совсем крошечный кустик, — съязвил Курт.

— За десять минут из земли вырос: это заколдованный принц.

— Так расколдуйте его!

— А теперь он шевелится.

— Он все слышал!

— Мы ничего такого не говорили.

— Обо всех наших планах!

— Зачем вы говорите так громко?

— Эллен как о чем-то подумает, так сразу об этом и кричит.

— Вы тоже кричали!

— А теперь он снова стоит на месте.

— Просто пришел человек на кладбище, у него здесь родные или близкие похоронены…

Ветер шевелил кусты. Последние листья удерживались изо всех сил, чтобы не опасть.

— А если это не просто человек?

— Если он на нас донесет?

— Он ничего не слышал.

— Все он слышал!

— Ваш план провалился! — язвительно заметил Курт.

Внезапно дети примолкли.

От могилы, на которой они устроились, дорожка шла немного дальше, а потом сворачивала за угол, огибая кладбищенское строение. Местами ее заслоняли кусты и скамейки, но около ограды она опять становилась видна и вела в широкие черные ворота, словно река, о которой неизвестно, исток у нее здесь или устье. По этой дорожке двигались от зала прощания в сторону детей похороны. В последние годы на дальнем кладбище стали хоронить больше людей, чем прежде, но это были что-то уж совсем поздние похороны. Ворота уже вот-вот закроют. Поначалу заметно было только что-то темное и похожее на гусеницу, — оно медленно проползло по дорожке и, словно собираясь превратиться в куколку, исчезло за кустами. Когда оно завернуло за угол и снова показалось, его уже было видно отчетливее. Радуйтесь, когда все становится ясно, так сказал владелец тира.

Это и в самом деле были похороны. Могильщики спешили изо всех сил, шли как могли быстро, но их поспешность все равно оставалась медлительной. Недовольно потрескивали доски носилок.

Господи, не оставь нас, потому что близится вечер!

Могильщикам хотелось домой. Им так же сильно хотелось домой, как покойнику в гробу.

Дети соскочили с могилы, пыль и листва взметнулись ввысь. Какое-то мгновение все вместе было похоже на облако, которое уже готово унести их оттуда, превратить их во что-то другое. Но над этой пылью тоже тяготело проклятие, и она вновь вернулась к земле.

Они отступили в сторону. Могильщики торопливо прошмыгнули мимо, не обращая на них внимания. Гроб был из грубых досок, светлый длинный гроб. Зависимый от движений могильщиков, он колебался в воздухе и, казалось, освобождался от их власти. Он словно хотел доказать, что в этой его последней зависимости, безмолвной и парящей, таилась последняя независимость, как таится косточка в плоде.

За гробом никто не шел. Никто из тех всхлипывающих и все-таки волей-неволей смешных людей, которые обычно идут за гробом и, ничего не видя сквозь черные вуали, спотыкаются на каждом шагу. Неужели никто не шел за гробом?

Кто из детей оказался первым? Герберт, Эллен или Леон? И что их подтолкнуло? Страх — страх перед кустом у покосившегося надгробия, который оказался вовсе не кустом? Или жгучая тоска — тоска по Святой земле?