Марианна Грубер - В Замок

— Нет. И ты это знала.

Фрида резко отрицала это и принялась уговаривать К.:

— Раз повозки приехали, и не одна, а несколько, значит, нам дают сигнал, что пора ехать. Нас и деревенских отвезут в «Господский двор». Ну, пойдем!

— Нет, — сказал К. — Нам еще рано.

Фрида замерла на месте. В ее глазах явственно читался вопрос: «Чего, ну чего ты хочешь?» И еще явственней: «Чего ты хочешь от меня?»

К. отвернулся, ни слова не сказав, и снова стал смотреть в окно на улицу. Все шесть повозок выстроились перед постоялым двором. Возницы слезли с козел и ждали с виду спокойно, никуда не торопясь, и К. вспомнились другие повозки, которые стояли перед высокими ярко освещенными зданиями, — маленькие изящные экипажи, не то, что эти неуклюжие крестьянские телеги, — экипажи, в которых ездили в театр, с ливрейными лакеями на запятках, в те экипажи садились мужчины в черных фраках, галантно помогавшие сесть дамам, протягивая руку в перчатке маленькой ручке в перчатке, и едва захлопывалась дверца, эти руки...

— Вы и умерших на таких телегах возите? — спросил К., кивнув на окно.

— Умерших, — эхом откликнулась Фрида. Ее лицо в слабеющем свете близившегося вечера едва светлело, почти не выделяясь на фоне стены.

— Ну да, — невозмутимо продолжал К. — Ваши призраки ведь должны откуда-то появляться. Если хочешь, чтобы были призраки, нужны покойники.

Она обеими руками закрыла лицо, но ее глаза перебегали с К. на дверь и снова на К., как бы измеряя это расстояние. Два шага? Три?

— Хочешь уйти? — спросил К. и с улыбкой распахнул дверь. — Пожалуйста!

Она прошмыгнула мимо него, но уже на лестнице остановилась. К. тем временем снова отвернулся к окну и смотрел в далекую пустоту, и в ней открывалось неисчислимые небеса и бессчетные годы.

Может быть, Фрида права, упрекая его в жестокости. Это желание говорить «нет», когда от тебя ждут, что ты скажешь «да», было жестокостью. Может быть, она права и насчет двойника, в его существование она упорно отказывается верить, но тем не менее постоянно о нем упоминает. Может быть, воспоминания и опыт всех превращают в двойников, в тройников, непрерывно умножают человека, так что он перестает быть единым в самом себе. И если ты не хочешь рассыпаться на атомы в результате этого умножения, остается только одно: просто — быть. К. начинал понимать деревенских. Замок, пустой или возглавляемый властителем, видимый или существующий лишь в фантазии, избавлял людей от необходимости думать, не позволял им размышлять о том, над чем мучительно бился он, К., и чувствовать то, что его терзало. Не имело значения, был ли закон, который подчинил своей власти деревенских, почерпнут из глубин какой-то всеобъемлющей системы или просто придуман. Быть может, этот закон обрекал людей на страдания, но он же давал им родину. В нем вместо «нигде» стояло определенное название, реальная местность, где можно жить, где на вопросы давались ответы, пусть даже сплошь лживые. По-настоящему плохо приходилось лишь тем, кому выпало увидеть пустоту закона, почуять пропасть, над которой они стоят, постичь безысходность всех усилий и распознать обман, жертвой которого они стали. «Никогда больше». Эти слова, подобно девизу, предпосланы всему сущему в мире. И К. снова, как когда-то давно, охватила тоска по простой жизни, текущей в определенном, заданном русле, которое можно считать правильным и которое, возможно, и в самом деле является правильным, пока ты в это веришь. «Ты веришь во что-нибудь?» — хотел он спросить Фриду, но голос его не послушался. Внезапно К. одолела слабость, он начат задыхаться и едва устоял на ногах. Простая жизнь, но как быть тогда с его вопросами? Отказаться от них ради простой жизни? Простая жизнь с ее добродушием, свобода от всяких вопросов, милосердная меланхолия вечеров, полных мечтательной задумчивости после завершенных трудов, не важно, значительных или ничтожных... Но вопросы не дадут ему покоя.

К. негромко кашлянул.

Фрида услышала покашливание и робко вернулась в комнату.

— Вот, допрыгался, — сказала она. То, что К., кашлянув, дал знать о своей слабости, мигом разогнало ее страхи. — Придумал тоже — сидеть на снегу, точно неразумное малое дитя. Ведь ты уже не ребенок!

— Да, конечно, — хрипло ответил К. — Голос его прозвучал так, будто и впрямь принадлежал кому-то другому. Взятый взаймы голос, который когда-нибудь вернется к тому, кому принадлежал изначально, покинув его, К., превратившегося в безгласное существо.