Леонид Якубович - По чуть-чуть…

Он протянул мне мой «Кедр».

Я взял.

Он повернулся и пошёл назад по траншее.

Я потащился за ним.

Всё было то же, что и два часа назад.

И что-то было не так. Что-то изменилось. То ли во мне, то ли в этом лейтенанте, то ли вообще вокруг...

Полковник, по-прежнему, сидел на склоне с автоматом на коленях.

Мы подошли и остановились шагах в десяти от него.

Он сидел, а мы стояли по пояс в траншее.

Он смотрел на нас, а мы на него.

И клянусь Богом, я видел, как у него в глазах прыгают весёлые искорки.

Я догадывался, конечно, что всё это дурь, что никто ничего серьёзного мне не доверит. И что послали они меня так, чтобы не путался под ногами. А кроме того, поглядеть, как я буду держаться, и, главное, что потом буду трепать про то, что видел. Я это понял. Но никакого желания послать их всех мне не хотелось абсолютно. Не почему-нибудь, не хотелось и всё. Просто сил не было.

– Товарищ полковник! – крикнули сверху. – Готовность двадцать минут!

– Собирай ребятишек, лейтенант. – Сказал полковник. – Вы, Леонид Аркадьевич, тоже собирайтесь. Через двадцать минут, нас заберут.

Когда они починили рацию, кто отменил команду «ковёр» и дал приказ снять нас отсюда, не знаю.

Минут через десять вся группа сидела рядом с нами. Откуда-то возникли те, что ушли первыми по склону. Как тогда, так и сейчас – вот их не было, и вот они тут. Прямо как эти «двое из ларца»...

Еще через пять минут послышался характерный гул, и из ущелья вынырнула пара МИ-8.

На этот раз первый борт сел «с прямой», но второй, как и раньше стал крутить виражи над ним.

Мы залезли внутрь, и обе машины сразу взмыли вверх.

Обратно летели, как и сюда, молча. Я молчал, и ко мне никто не лез.

Минут через пятьдесят пришли на точку.

Восьмерки сели один за другим.

Две минуты ждали, пока охладятся двигатели.

Потом открыли дверь и мы вылезли. Построились. Я тоже встал в строй, хотя совершенно не обязательно было это делать.

Шагах в тридцати от площадки на рюкзаках и ящиках сидели и ждали те, кто должен был улететь с нами во Владикавказ.

Подошел прапорщик, что-то передал полковнику.

– Позволите, Леонид Аркадьевич? – спросил полковник, поднимая фотоаппарат.

Я кивнул. Мы сфоткались со взводом. Потом с экипажами.

Потом лейтенант повёл бойцов. А мы с полковником зашагали следом вниз к плацу.

Мне надо было налево в командирский домик к Ивану, а ему, видимо, направо, к себе.

Но прежде чем расстаться, он вдруг остановился, похлопал меня по плечу и сказал:

– Ничего, ничего, Аркадич, это пройдет... А ты молодец, я думал, будет хуже...

Повернулся и зашагал прочь.

А я пошел к Ивану.

У меня приняли «разгрузку», пересчитали весь боезапас и помогли снять бронежилет.

Я сдал Ивану «зауэр», и мы сели пить чай.

Он ничего не спрашивал, а я ничего и не говорил.

На прощание, он налил мне стакан, я выпил. Мы пожали друг другу руки, обнялись, и я пошёл за сумкой.

Через полчаса мы «ушли» на Владикавказ.

Еще через час мы были в Гюзели.

Всё дорогу я переваривал эту выброску. Я даже в кабину не пошёл, хотя меня звали, чем привёл в полное недоумение экипаж. Все знали, что я маленько сдвинутый на полётах и еще ни разу не отказывался посидеть на специальном сиденьице впереди за пулеметом. Я что-то подписывал, с кем-то фотографировался. Мне наливали, я пил... Но всё это было как бы не со мной. Как будто с кем-то другим. Я существовал в ином измерении и никак не мог вернуться обратно.

Через два часа мы погрузились в самолёт. Еще через четыре я был в Москве.

Меня встречала жена.

По дороге мы трепались не о чём. Она спрашивала, я врал о том, какой был концерт во Владикавказе. И какой был банкет. И как всё было отлично. И что кроме Владикавказа мы, естественно, больше нигде и не были. Да и кто нас дальше куда пустит.

Ну, в общем, как всегда.

Дома, когда мои заснули, я вытащил из шкафа китель, пошёл на кухню и повесил китель на спинку стула. Взял листок бумаги и ножницами вырезал три звезды. Потом булавками прикрепил их к кителю. Сел и стал на них смотреть. Звёзды были неровные и кривые до безобразия, и это было даже хорошо. Я посидел, посидел, потом встал, отодрал звезды к чёртовой матери и выбросил их мусорное ведро. Потом поднял клапан кармана и шилом проделал три дырки. Потом выпил стакан водки и лёг спать.

И когда меня редко-редко начинает «возносить», я иду домой, отстёгиваю карман кителя, поднимаю клапан, смотрю на эти три дырочки, выпиваю рюмку водки и, что называется, прихожу в себя.