Джала Джада - Сократ и афиняне

Тогда я не понимал, почему при шутках о богатстве и власти в глазах Азамурта появлялись огоньки ненависти, и лицо помимо его воли принимало злое и хищное выражение. Он уже тогда был полон жаждой власти. И никому не хотел ее уступать даже в мечтах.

Утром от каравана, шедшего в Византию, прискакали по следам беглянки несколько всадников. Требовали вернуть рабыню.

— Она сейчас больна и лежит в беспамятстве. Вряд ли выживет в пути по пустыне. Мой сын хочет ее выкупить. Стойбище наше недалеко — день пути, там она, может, выживет, — сказал им отец.

Удостоверившись, что это на самом деле так и поторговавшись для приличия, как полагается купцам, они уступили и ускакали. Отец хорошо заплатил. Щедрость отца их обрадовала, и они на память подарили мне византийское зеркало, сказав, что оно может предсказывать будущее. Азамурт тогда посмеялся, сказав, что я могу с его помощью стать колдуном. Зеркало у меня украли. Но я не переживал, потому что воры не знали того, что еще сказали мне арабские купцы, когда я пошел их проводить. Зеркало предсказывает только смерть, которая может случиться, если в события не вмешаются добрые силы.

Лафтия, как я стал ее называть, вспоминая свои чувства у бархана, залитого лунным серебром, оказалась всего лишь девочкой-подростком, но, как потом выяснилось, не по годам серьезной и рассудительной. Она быстро поправилась. Удивительно скоро выучилась нашему языку. Со слезами рассказала свою печальную историю.

Она заблудилась в лесу. Бродила весь день. Вышла к речке. Решив, что она выше по течению, поплыла верхом на большом сучковатом бревне, забавляясь и предвкушая, как рассмешит сородичей, приплыв верхом на бревне, распевая песню. Лишь к концу дня она поняла, что уплывает все дальше и дальше от дома. Голодную, усталую и измученную, ее подобрали чужие люди и продали в рабство проезжим купцам. Она несколько раз убегала по пути. Били, связывали и увозили все дальше и дальше от дома.

— Я дочь вождя, — гордо заявила она мне. — Можете держать на привязи, иначе все равно убегу!

Она немного успокоилась, когда я пообещал, что сам отвезу ее к родным.

Голос посла стал печальным, помолчав, он с нескрываемой болью добавил:

— Вот и сдержал обещание. Но поздно…

— И что случилось? — нетерпеливо спросил Анмар и осекся, увидев строгий взгляд Тармака, напоминающего, что на Совете никто не может говорить без его разрешения.

— И что же случилось? — повторил вождь вопрос Анмара.

Посол мотнул головой, словно отгоняя тяжелые мысли, и продолжал:

— Когда Азамурт настоял, чтобы я был послом, предъявляющим неприемлемые условия, я не до конца понимал его коварство. Он обещал, что, если захочу, я смогу остаться с семьей и небольшим войском здесь, как покоритель, как властитель. Я поверил ему, полагая, что он таким способом хочет от меня избавиться. Я на время забыл о его звериной жестокости и мстительности. Я подумал, что сумею вас уговорить не проливать кровь. Лучше откупиться, чем быть уничтоженными. Я даже размечтался, что мой сын, как сын двух народов, станет вождем одного народа, объединяющего обе крови. Глупые мысли и наивные надежды. На войне и убивают, и пропадают без вести — всякое бывает, и все потом забывается. Азамурт приказал убить меня, если его первый план сорвется. Верный слуга сказал Лафтие, что слышал еще про какого-то торговца, но он не понял, о ком шла речь. Лафтия не знала, какое отношение имеет ко мне или к моему поручению купец. Мне же было сказано, что здесь под видом купца уже более полугода находится один из самых близких и доверенных лазутчиков Азамурта. Лафтия прибежала ко мне, но уже не застала. Зная, что я отправился на переговоры, откуда не должен вернуться, она отправилась за мной вместе с сыном и небольшим количеством верных слуг. Но за ними следили и почти сразу догнали. Спасая сына, она отвлекла на себя преследователей, которые не заметили, что группа стала на одного человека, спрятавшегося на дереве, меньше. Когда погоня ушла в другую сторону, Баш-ир, так зовут моего сына, которого мать дома называла Истилах, побежал в сторону реки. Догнав группу лазутчиков, он сказал, что Азамурт послал его с дополнительным поручением к отцу. И они взяли его с собой, и он шел с ними, пока ваш воин его не выкрал.

Ваш город и народ обречены. Азамурт с самого начала не собирался кого-либо пощадить. Он мстит.

— Мстит? — удивленно спросил Тармак. — Кому и за что?

— Лафтия, как и предсказал отец в ту лунную ночь в пустыне, стала красавицей. Хотя она и была моей рабыней, к ней в семье относились, помня ее слова, что она дочь вождя своего племени, как к знатной пленнице. Когда ей исполнилось 15 лет, Азамурт хотел ее выкупить у меня и сделать своей наложницей. Я, она и отец не захотели и отказали. Азамурт затаил обиду и ненависть. При его жестокости и мстительности таких обид не забывают и не прощают.