Хуан Онетти - Избранное

— Пусть войдет, — сказал Ларсен, осклабив зубы в наглой улыбке. — Мой кабинет всегда открыт.

Немец молча кивнул и, сделав пол-оборота, удалился. Входя в игру, трепеща от надежды, энергии, гнева, даже помолодев, Ларсен вынул револьвер из внутреннего кармана под мышкой и положил его в полуоткрытый ящик стола, напиравший ему на живот. Ветер шелестел разбросанными по полу бумагами, короткими спиральками рвался к потолку. Гальвес постучался и, неся свою неподвижную улыбку, также ничуть не воинственную, подошел к письменному столу. Скулы его стали выпуклее, кожа на них — более увядшей и желтой.

— Сеньор технический управляющий… — чеканя слоги, начал Ларсен, но Гальвес остановил его движением ладони, еще чуточку растянул губы в улыбке и мягко, как козырную карту, которую ему больно выкладывать, положил на стол помятую бумагу с текстом, отпечатанным зеленой краской.

Ларсен недоуменно поглядел на обрамлявшие текст завитушки и прочел: «АО „Херемиас Петрус“, эмиссия дозволена, десять тысяч песо, председатель, секретарь, акции выдаются предъявителю».

— Выходит, вы обладатель акции на десять тысяч песо…

— Странно, не правда ли? Десять тысяч песо. Помните, я вчера сказал, что могу упечь его в тюрьму.

И тут его улыбка издала короткий всплеск, будто раздавили таракана.

— Да, помню, — сказал Ларсен.

— Вы поняли?

— Какая тут связь?

— Акция-то фальшивая. Подделал ее старик, еще кто-то, не знаю кто. Во всяком случае, акция фальшивая, и он ее подписал. Читайте. X. Петрус. Были две эмиссии — первая и вторая, для увеличения основного капитала. Эта акция не из первой и не из второй. А он ее подписал и много таких сбыл.

Указывавший на подпись его палец был цвета залежалого сыра. Рука убрала купюру со стола.

— Что ж, — с облегчением и радостью сказал Ларсен, — вы, надо полагать, знаете это точно, вы разбираетесь в деле. Он подделывал акции. Он, старый Петрус. Вы можете упечь его в тюрьму, и нет сомнения, что ему дадут немало лет.

— За это? — снова засмеялся Гальвес, хлопая по карману, куда он спрятал акцию. — Он уже не выйдет. Ему жизни не хватит, чтобы расплатиться.

— Позор, — сказал Ларсен, глядя в окно. — Мог бы что-нибудь продать да купить стекла и законопатить щели.

— Еще бы, зимой тут удовольствие маленькое. — Уже с менее широкой, вялой улыбкой Гальвес обернулся к дождливому утру в окне. — Каждый месяц мы продаем на две тысячи инвентаря со склада. Кунц и я, делим пополам. Немец все не решался предложить вам, а я не хочу, чтобы вы подумали, будто мы не сказали из эгоизма. А что нам остается делать? — Он не сводил глаз с треугольного отверстия в оконном стекле, изможденный, постаревший, с дрожащими влажными уголками улыбающегося рта. — Какая разница, пусть будут три тысячи. На год или на два хватит.

А Ларсен-то не понимал, чем он живет.

— Благодарю, — сказал Ларсен. — Да, конечно, вы можете упечь его в тюрьму. Но что мы от этого выиграем?

— Даже и не думайте, — сказал Гальвес. — Если его посадят, мы потеряем все, нас выгонят в двадцать четыре часа. Но я не поэтому. А потому, что старик заслужил так кончить жизнь. Вы еще не знаете.

— Не знаю, — согласился Ларсен. — Может быть, так будет лучше, а может быть, нет. Делайте что хотите.

— Спасибо, — сказал Гальвес, улыбка его опять стала широкой и напряженной. — Спасибо за разрешение.

С отвращением и грустью, очень осторожно, словно боясь порезаться, Ларсен снова засунул револьвер за пазуху и поник в кресле. Через отверстия в стеклах ветер задувал теперь ледяные капли ливня, которые весело стучали по разбросанным на столе листам глянцевой бумаги с информацией о металлическом покрытии. Раздув щеки, тихонько причмокивая, словно бы отстукивал морзянку, он недоверчиво сощурил глаза и стал проверять, на каком расстоянии может читать. «Применяя металлизацию, верфи и мастерские по ремонту судов получили большую выгоду и нашли решение многим проблемам. Самые стойкие неокисляющиеся краски не защищают сталь и железо от электрохимической реакции в результате контакта с атмосферой любого состава, один только цинк является единственным антиоксидным металлом для покрытия железа или стали, так как не проводит электрогальванический ток и предотвращает электрохимическую реакцию».

Ларсена не тревожило, что жизнь проходит, увлекая его за собой, отдаляя от всего, что для него имеет значение; приоткрыв рот, ощущая холодный пузырек слюны на губах, он страдал оттого, что погружается по уши в грязь, — а ведь его эти вещи, по сути, уже и не интересовали, инстинктивно он их уже не желал, вернее, никогда не желал настолько, чтобы цепляться за них или ловчить ради них. «Имеем верную тысячу песо в месяц, по крайней мере до тех пор, пока я не вмешаюсь и не научу этих молодцов, как получать больше, не вызвав разорения, не растранжирив капитала. Тут нет проблем. И все же: вот он рассказывает мне историю про фальшивые акции, я прямо вижу, как этот тип днем и ночью, с бог знает какого времени, носит при себе судебную улику под сорочкой, поближе к телу, как ребенок носит заряженный игрушечный пистолет, — и слушаю равнодушно, лениво, в голове ни одной мысли, и по чести не знаю, на чью сторону стать, чтобы выиграть».