Томас Лер - 42

Опять забвенье ритма, опять страдаем от путаницы в летнюю ночь. Вдруг чувствуя в кафе легкую усталость, понимаешь, что сейчас четыре часа (гипотетического) утра или семь вечера, причем вторично, за тридцатипятичасовой пылающий день. Тогда валишься в сон, безудержно, как прежде набрасывался на бордель или, оголодав, на закусочную. Просыпаешься в чулане или в дорогих апартаментах. Так я — почти случайно — вновь встретил графиню с ее росистым норковым мехом, которая, как встарь, была влажна и радушна, хотя и без приветствия. Не прикоснувшись к ней, я провалился в сон, как истукан, через четыре часа очнулся для услад, но тут же позабыл, чего, собственно, в ней ищу. Рассеянно простившись, оделся, но развернулся у двери и, присев на кровать, умиленно рассматривал ее мечтательное, тонко очерченное лицо, веснушки, аристократически орлиный нос, узкий рот. Чтобы она вспоминала меня в мое отсутствие, я подарил ей хронометрического зайца Пьера Дюамеля, мой верный талисман все эти ложно-годы. Прочие зомби рассказывали о похожих бессмысленно-щедрых жестах. Кубота попросту забыл где-то свой рюкзак оценочной стоимостью десять миллионов швейцарских франков.

Наверное, никто не знает больше, чем Пэтти Доусон. Я почти уверен, что кто-нибудь из прежних приятелей по ЦЕРНу поделился с ней планами опытов на Пункте № 8. И все же ее не расспрашивают, веря, что лучше дождаться Шпербера с полным отчетом. В результате наших, говоря словами Катарины, саранчовых набегов многозвездные прибрежные рестораны страдают от продуктового дефицита эры социализма, так что горячий кофе, столь необходимый для трудоемких дебатов и аритмических фаз, приходится приносить от вокзала Корнавен. В трезвом состоянии Пэтти отказывается упоминать о мосте Эйнштейна — Розена. Наконец-то пришло время экспериментов, после пяти лет изматывающих, безысходных теорий. По этому пункту царит общее согласие, видимо замечательно подтверждающее Шперберово учение о фазах. Зомби эпохи безумных световых лет все без исключения стали фанатиками, фанатиками (спасительного, как они надеются) дела или фанатиками-фаталистами, как мы с Куботой, которых целое море отделяет от их возлюбленных (чудовищная, непроходимая громада стеклянных осколков между Кореей и Японией с миллиардами впаянных рыбо-мобилей и бесконечность, которая внезапно легла между мной и Карин в том гостиничном номере, ибо, согнувшись над ней, как зубной врач — может быть, имитируя ее саму? — я понял, что не смогу больше до нее дотронуться). Принудительно сплоченная команда полуденных призраков желает добраться до выхода, прорваться к бездыханным болванчикам, которые скованно стоят вокруг наших столиков и над ним, на балконах отеля, или сидят (все еще?) за рекой спиной к спине на газоне острова Руссо, или запаяны в автомобильные клетки, мешая свободной ходьбе по улицам. С чисто математической точки зрения, говорит одетый в безупречный летний костюм коричневого цвета и лоснящийся, как маньяки в кино, Лагранж за столиком с двумя одетыми на четверть в ярко-розовое (посещенными) англичанками, гигантской расширяющейся вселенной соответствует крошечная сжимающаяся, следовательно, из точки перехода, из мертвой точки, где мы, похоже, несколько лет находимся, есть два пути, возвращение, обратный взрыв большого воздушного шара или хлопок взорвавшейся горошины, который, возможно, спровоцирует что-то вроде бешено мчащегося будущего, словно временное измерение на полосе обгона. Ради того, чтобы снова сесть за руль, откликается «леди Диор» (Моник Серран), она готова рискнуть чем угодно. Упоенное одобрение всех прочих безумных автомобилистов вокруг. Берини и Джордж Бентам, откинувшись, как шаловливые мальчишки, на спинки стульев, принялись крутить воображаемые рули и переключать несуществующие передачи. Если бы вдруг одним РЫВКОМ их АТОМы рванули бы вперед и, перестроившись за грязно-белым грузовичком «Метплер, аварийный электроремонт», свернули бы налево на улицу Монту, мы, вероятно, не остолбенели бы от изумления, но быстро сами нащупали бы ногой педаль газа. Тень Хаями, очевидно, вдохновила автомобильные мечтания, затмив перспективу разрывания нас в клочья за счет инфляции времени. Хаями появился внезапно, хотя без спецэффектов, отделившись вдруг от мавзолея герцога Брауншвейгского [70] Свергнутый с трона герцог Карл II Брауншвейгский (1804—1873) жил в изгнании, в том числе в Женеве, и завещал этому городу свое немалое состояние при условии, что в его честь там воздвигнут точную копию веронского надгробия Скалигерри. .