Роберт Уоррен - Место, куда я вернусь

Я с некоторой растерянностью смотрел на нее, а она продолжала:

— Видите ли, я глубоко привязана к одному весьма достойному человеку моего возраста. Можно даже сказать, что я его люблю, — и льщу себя надеждой, что и он меня тоже. И вот теперь передо мной, дамой, как я привыкла думать, простодушной и прямодушной, возникла проблема. Я впуталась в историю и вдобавок впутала в нее еще одного человека. Мне нужно будет покаяться — но сначала я должна выяснить для себя, в чем именно должно состоять мое покаяние. Между прочим, вы хотите еще чаю.

Так оно и было.

Налив мне чаю, она своим звонким, не совсем британским и не совсем теннессийским голосом продолжала:

— Но это не ваша проблема, и я искренне надеюсь, что у вас, мой дорогой мальчик, никакой проблемы нет. Я хотела сказать вот что… — Тут она прихлебнула чаю, бросив на меня поверх чашки взгляд, неожиданно отстраненный и испытующий. — И я, возможно, никогда не сказала бы этого, если бы не произошло нечто весьма приятное, но… несколько осложняющее жизнь.

Она прихлебнула чаю, словно хотела подкрепить им свои силы.

— Я сейчас буду говорить дерзости. Я буду их говорить, потому что вы безусловно молодой человек с блестящим будущим — и, могу предположить, наделенный блестящими личными качествами, — и я не хотела бы, чтобы это будущее было испорчено. Даже по старым добрым классическим — нет, вернее, романтическим — мотивам. Вы, конечно, знаете Розу Каррингтон…

Я невольно вздрогнул.

— Нет, можете не беспокоиться. Я довольно наблюдательна, а в данном случае имела особые возможности и особые причины поупражнять эту свою способность. Но я не сплетница. Кстати, о сплетнях — вы наверняка слышали про моего брата Николаса Каррингтона, который умер во времена Великой Депрессии без гроша и с кучей висящих над ним обвинений. И не от проглоченной горсти таблеток, как утверждают некоторые сплетники, — нет, если так, то он, вероятно, предпочел бы пулю в лоб. Это был просто апоплексический удар, который случился в самый подходящий момент. Но так или иначе, молодой Лоуфорд вырос в тени этой истории. Можно сказать, в самой гуще теней. Они лежали на нем и в колледже, и в Йеле, и в летних студенческих лагерях вдалеке от Нашвилла, и потом на художественном факультете. По счастливой случайности, у меня еще осталась моя доля наследства, полученного от отца, и я смогла постараться уберечь его от жизненных невзгод. Понимаете, я обожала Николаса, моего очаровательного красавца брата, который всегда так хорошо ко мне относился, пока мне здесь не стало тошно и я не сбежала в Радклиф, а оттуда в Оксфорд. А Лоуфорд был так похож на Николаса… Возможно, я была не права. Но он был так красив, и обаятелен, и так похож на моего брата, и на художественном факультете Йеля он был такой восходящей звездой… И все, что он делал, казалось правильным, и я любила его, как сына…

Она умолкла.

— Я не собираюсь сейчас рассказывать всю свою биографию, — начала она снова. — В общем, я вернулась домой, чтобы начать все сначала. А тут был Лоуфорд, мальчик, за которого я молилась, а не только платила, из любви к моему глупому брату. И Лоуфорд был действительно обаятелен. Он мог очаровать кого угодно, если тот не начинал видеть в нем кое-что еще. Что это обаяние — его инструмент, его оружие. Так вот, я избаловала Лоуфорда. Мы начали ссориться. Он думал, что я у него в кармане, а я думала, что у него большой талант, и у него был талант, а я не могу видеть, как люди приносят свой талант в жертву тщеславию. Во всяком случае, если у него и не было таланта, то были огромные способности. Я хотела вытащить его отсюда. Куда-нибудь в такое место, где ему пришлось бы, со своим талантом и своим проклятым тщеславием, соперничать с кем-нибудь получше его — с каким-нибудь лишенным всякого обаяния, хилым, прыщавым гением. Но нет — ему хотелось чего полегче. Стать большой шишкой здесь — спать с дебютантками и кататься по морю на этой чертовой яхте, за которую я заплатила. Правда, он неплохой моряк, это я должна признать. В общем, в конце концов я сказала, что назначаю ему определенное, отнюдь не фантастическое содержание и скромную сумму по моему завещанию, и больше ничего. Тогда он решил, что сможет меня перехитрить. Появился с женой и клялся, что собирается здесь осесть. Я отдала ему эту ферму в качестве свадебного подарка. Что до его жены — не могу сказать, что мне по душе то, как она перестроила эту конюшню, тогда еще конюшня была довольно новая, этакая игрушка для богача веселых двадцатых годов, но все же настоящая конюшня, каменная, не такая, как обычно в Теннесси. Во всяком случае, она была мила и влюблена в него по уши, так и ела его глазами. И так старалась всем угодить, была так трогательно готова всех слушать и учиться. И такая храбрая — как она брала барьеры, мне это очень нравилось. И как она смотрела людям прямо в глаза.