Эдвард Эбби - Банда гаечного ключа

— Но все равно это же собственность всех американцев, — настаивала Бонни.

Рейнджер колебался.

— Формально говоря, это верно.

— Значит, это место — в самом деле народный парк. — Бонни добивалась своего. — И вы собираетесь обыскивать нашу машину в народном парке.

— Это не народный парк, это национальный парк.

— Стыдитесь, молодой человек.

Рейнджер покраснел. Потом нахмурился.

— Простите, но я должен выполнять свой долг. Поскольку вы отказываетесь дать согласие на обыск вашей машины, я должен получить ордер. — Он поднес свой радиотелефон к губам.

— Погодите, — сказал Док. — Рейнджер подождал. Док продолжал: — Сколько вам на это потребуется времени?

— Сколько? — Рейнджер произвел в уме кое-какие вычисления. — Если ордер доставят машиной, это займет часов восемь — десять, если, конечно, судья дома. Если самолетом — всего час-два.

— И мы должны будем здесь ждать все это время?

— Если его доставят сегодня вечером. Возможно, вам придется подождать и до завтра.

— Могу ли я спросить вас, какова цель этого вашего обыска без ордера?

— Просто рядовое расследование, сэр. Не отнимет и минуты.

Доктор Сарвис посмотрел на Бонни. Та посмотрела на него.

— Ну, что, Бонни…?

Она закатила глаза и пожала плечами.

— Ладно, — сказал Док. — Вынул изо рта мокрый окурок сигары, тяжко вздохнул. —

— Валяйте. Обыскивайте машину.

— Спасибо.

Рейнджер спрятал радио, вытащил свой фонарь и ринулся к машине. Бонни последовала за ним. Док остался сидеть, развалившись, на полотняном стуле у костра, потягивая свой бурбон. Он выглядел одиноким и несчастным.

Бонни открыла запыленную дверцу универсала. Включился верхний свет. Каскады красного песка и пылевидного ила посыпались на сияющие башмаки рейнджера.

— Ездили где-то по проселочным дорогам, а? — спросил он.

Бонни хранила молчание. Рейнджер включил фонарь, чтобы получше разглядеть массу ящиков, стоявших в багажном отделении машины. Тяжелые, вощеные фибролитовые ящики одинакового размера, плотно упакованные. Он прочел этикетки на них. Наклонился пониже и перечитал. Трудно ошибиться в знаменитом названии фирмы и овальной фирменной марке. Трудно не вспомнить этот знаменитый лозунг: «Лучшие вещи для лучшей жизни…» Трудно игнорировать соответствующие данные, отчетливо напечатанные на каждом ящике: 50 фунтов… мощность 60 %… 1,5 х 8, и т. д., и т. д., и т. д.

Теперь настало время вздыхать рейнджеру. Он снова вытащил свою удобную маленькую Моторолу, а Бонни продолжала мрачно смотреть на него.

Доктор Сарвис поставил на землю свой стакан и поднялся со стула.

— Сэр! — резко сказал рейнджер. Док сделал шаг в сторону темной лесной чащи. — Вы там!

Док остановился, глядя на него. — Да?

— Оставайтесь на своем стуле, пожалуйста. Вот там, где вы сидели.

Рейнджер, как уже говорилось, был вооружен только своим жезлом, а добрый доктор был за пятьдесят футов от него, уж точно, вне досягаемости. Но твердый, авторитетный тон молодого человека вынудил даже такого правонарушителя средних лет, как доктор Сарвис, постараться избежать прямой конфронтации. Он сел. Неохотно, ворчливо, вынужден был подчиниться.

Рейнджер, следя одним глазом за девушкой сбоку от него, а другим — за доктором Сарвисом, что было нелегко, учитывая, что он стоял между ними, быстро, но четко заговорил в микрофон своего радиотелефона:

— ДБ-3, это ДБ-5.

Он отпустил кнопку передачи, и из встроенного громкоговорителя послышался ответ:

— ДБ-3, продолжай.

— Нуждаюсь в помощи на стоянке 10, Старый кемпинг: 10–78, 10–78.

— 10–4, Эд, мы на подходе. ДБ-3.

— ДБ-5, ясно.

Рейнджер повернулся к Бонни. В его голосе появились теперь совершенно иные нотки. — Ну, мисс …

— Миз!

— Ладно, миз… — Тон его голоса перешел в рычание. Он отвратительно скривил свою гладко выбритую верхнюю губу. Весь этот металл, и кожа, и бобровый мех в глазах Рейнджера Эбботта, в его сердце. Рейнджер парка, как же: мягкий пух кактуса, свинья на дереве.

— Он вытащил ближайший ящик на откидной борт. — Откройте этот ящик.

— Вы же сказали, что хотите только заглянуть в машину.

— Откройте этот ящик!

— Я возражаю

— Ты… открой… этот… ящик!

Док угрюмо наблюдал за ними со своего стула, свет костра плясал на его блестящем носу, на лысом черепе его слишком большой головы. Он потягивал свое питье и ждал разоблачения.

Бонни сорвала ленту с крышки. Снова помедлила.

— Открывай!

Она пожала плечами, сжала челюсти (один каштановый локон упал, ласкаясь, на изгиб ее пылающей щеки; длинные темные ресницы опустились) и рывком откинула крышку ящика.