Эдвард Эбби - Банда гаечного ключа

— Иисус, — рычит Хейдьюк.

— Вот-вот, Иисус Христос. Они все говорили то же самое, и — гляди, что с ними со всеми сталось. Распяты.

— Это — наша первая большая ночь, — сказал Хейдьюк. — Мы должны сделать как можно больше. Вряд ли когда-нибудь еще нам случится такая же легкая работа. В следующий раз у них всюду будут замки. Возможно, и капканы. И вооруженные охранники с коротковолновыми радио, с собаками.

Бедный Хейдьюк: выиграл все споры, но проиграл свою бессмертную душу. Он вынужден был уступить.

Они прошли назад тем же путем, которым пришли, мимо безмолвных, кастрированных, напичканных лекарствами машин. Этих обреченных железных динозавров, терпеливо пережидающих остаток ночи, пока наступит безответственное розовоперстое утро и принесет развязку. Агония колец цилиндра, смятых распухшим поршнем, в глазах deus ex mashina — бога машин может оказаться подобной другим содомским преступлениям против природы; кто скажет?

Крик совы раздался откуда-то, как им показалось, очень издалека, с востока, из угольной черноты расщелины, пробитой динамитом. Один короткий и один длинный, пауза, и снова: один короткий, один длинный. Тревожный крик — предупреждение.

— Док за работой, — сказал Смит. — Это Док разговаривает с нами.

Мужчины и девушка замерли в темноте, прислушиваясь изо всех сил, пытаясь увидеть хоть что-нибудь. Тревожный сигнал повторился — еще и еще раз. Одинокая ушастая сова, говорящая в ночи.

Замерли, слушают. Нервные сверчки трещат в сухой траве под тополями. Голуби зашевелились в кустах.

Они услышали слабое, но нарастающее гудение мотора. Потом увидели за ущельем колеблющиеся лучи фар. Появилась какая-то машина — два сверкающих глаза — скрежещущая вниз по склону на низких передачах.

— Ну, ладно, — сказал Хейдьюк, — уходим с дороги. Следите за фарой-искателем. Если увидите — все врассыпную.

Понятно. Тревога застала их посреди высокой насыпи, — им некуда было деться, кроме как спускаться по ее откосу. Они скатились, скользя по каменной насыпи, на кучу крупных валунов у ее основания. Здесь они и укрылись, потирая ушибы и ссадины.

Пикап спустился с автодороги, медленно проехал мимо, сколько было возможно, и остановился около машин, оставленных в беспорядке у дальнего края насыпи. Там он постоял минут пять, заглушим мотор и выключив фары. Окна кабины были открыты, водитель сидел, потягивая кофе из термоса и прислушиваясь к ночной тишине. Включив левую фару — искатель, он поиграл лучом по ложу будущей дороги и строительным машинам. Насколько он мог видеть, все было в порядке. Он включил двигатель, вернулся на дорогу, по которой приехал, миновал слушателей, находившихся в каких-нибудь пятидесяти футов ниже него, проехал вверх по уклону через прорезь и исчез.

Хейдьюк неприметно опустил свой револьвер обратно в рюкзак, шумно высморкался в кулак и покарабкался вверх по откосу наверх, к дороге. Из темноты возникли Абцуг и Смит.

— В следующий раз — собаки, — сказал Хейдьюк. — Вертолеты со снайперами. Потом — напалм. Потом — Б-52.

Они шли в темноте вверх по длинному пологому уклону в сторону восточной прорези. Шли и прислушивались, не издаст ли снова какой-нибудь крик большая лысая бородатая сова в защитных очках.

— А по-моему, не совсем так, — говорил тем временем Смит. — Они ж тоже люди, человеки, как мы. Мы должны это помнить, Джордж. Если мы об этом забудем, станем точно такими же, как вот и они, и где ж мы тогда будем?

— Они — не такие, как мы, — отвечал на это Хейдьюк. — Они другие. Они бы миллиона не пожалели, чтобы одного вьетнамца сжечь до смерти.

— Знаешь, у меня шурин в авиации. Так он сержант. А еще я однажды возил по реке семью генерала. Так они более или менее ничего себе, люди как люди, Джордж, как и мы с тобой.

— А генерала ты встречал?

— Нет, только его жену, но она уж сладкая да пышная была, как деревенский пирог.

Хейдьюк молчал, мрачно ухмыляясь в темноту. Тяжелый рюкзак на спине, перегруженный водой, оружием, инструментом, приятно оттягивал плечи, давал ощущение солидного, реального, настоящего дела. Он чувствовал себя сильным, взведенным, как пистолет, опасным, как динамит, упрямым, и мощным, и крепким, и полным любви к своему земляку и единомышленнику. И к своей единомышленнице, имеется в виду, к мисс Абцуг, тоже, черт ее подери, в этих чертовых обтягивающих джинсах, в этом мохнатом мешковатом свитере, который, однако же, не мог скрыть ритмичного покачивания туда-сюда этих ее ничем не стесненных чертовых грудей. Господи Иисусе Христе, мне нужна работа. Работа!