Эдвард Эбби - Банда гаечного ключа

— Джордж, — сказал он, — давай я тебе сделаю еще один укол.

— Нет, — он умерил рычание. — Не сейчас. Подожди пока мы найдем щель получше, — он посмотрел на Дока. — Док?

Нет ответа; доктор лежал на спине, вытянувшись в самом глубоком углу ниши под скалой, его глаза были закрыты.

— Дай ему отдохнуть, — сказала она.

— Нам надо идти.

— Хоть десять минут.

Хейдьюк посмотрел на Смита. Смит кивнул. Они оба посмотрели вверх на узкую голубую полоску неба между стенами каньона. Солнце медленно плыло высоко в полуденном небе. Метлы и конские хвосты пара висели в жарком воздухе. В один из дней будет дождь. Должен быть.

— Я не сплю, — сказал Док с закрытыми глазами. — Через минуту встану, — он зевнул.

— Расскажи нам о войне, Джордж.

— О какой войне?

— О твоей войне.

— О той войне? — Хейдьюк улыбнулся. — Вам это не понравится. Редкий, где мы, черт возьми, находимся?

— Ну, я не уверен, но если мы в каньоне, а я думаю, это так, то мы в центре того, что называется Финз.

— Я думала мы в Мейз, — сказала Бонни.

— Еще нет. Мейз отличается от этого места.

— И как?

— Хуже.

— Эта война, — сказал Джордж Хейдьюк ни к кому конкретно не обращаясь, — ее хотят забыть. Но я им не позволю. Я никогда не позволю этим сволочам забыть ее. — Он говорил как во сне, как лунатик, говоря не с собой, а с каменной тишью пустыни. — Никогда, — повторил он. — Никогда.

Остальные ждали. Когда продолжения не последовало, Бонни сказала Смиту:

— Ты думаешь, мы сможем найти воду? Скоро?

— Бонни, детка, она и сейчас недалеко. Мы найдем воду где-нибудь наверху, а если нет, то вода ждет нас на теневой стороне скалы Лизард Рок. Вода и пища.

— Как далеко?

— Что?

— Как далеко до Лизард Рок?

— Если в милях, то я затрудняюсь сказать, учитывая, что придется обходить эти каньоны. Кроме того, я не уверен, что мы выберемся из этого каньона на другом конце, потому, что там тоже может быть отвесная стена. Возможно нам придется вернуться и обследовать все края каньона.

— Мы попадем туда сегодня?

— Нет, — сказал Хейдьюк, глядя на песок между своими толстыми былыми коленями, обмотанными слоями грязного бинта, — никогда, — он почесал себе в паху, — никогда.

Смит молчал. Бонни посмотрела на него, ожидая ответа. Он покосился, нахмурился, скривился, почесал обожженную шею, повернул свои зеленые глаза вверх на стену каньона.

— Ну… — сказал он. Послышался звук крапивника.

— Ну?

— Ну, мне бы не хотелось обманывать тебя, Бонни.

— Не обманывай.

— Мы не попадем туда сегодня.

— Ясно.

— Может завтра к вечеру.

— Но мы найдем воду? Я имею в виду, скоро. В этом каньоне.

Смит слегка расслабился.

— Очень может быть, — он предложил ей свою флягу. — Сделай несколько хороших глотков. Там еще много воды.

— Нет, спасибо.

— Давай, давай, — он отвинтил пробку и дал ей флягу. Бонни выпила, вернула ему.

— Нам нужно подобрать наши рюкзаки.

— Возможно, — сказал Смит, — и если у нас получится, мы окажемся в ледяном мешке Фрай-Каньона у епископа Лава, ожидая фургона шерифа. И епископ Лав, этот сдвинутый сукин сын, в одном шаге от губернаторского кресла, как будто этот гад, из-за которого мы тут сидим, и который тут же распродаст штат, еще недостаточно оскотинился.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что такие люди, как Лав и губернатор, не имеют совести. Они продадут родную мать углеразработчикам Экссон и Пибоди, если это им будет выгодно, и сделают из старушек нефть. Вот такие люди, малышка, заправляют штатом: христиане, как и я.

— Не позволить им, — пробормотал Хейдьюк. — Я не позволю.

Смит потянулся за шляпой.

— Нам надо идти, друзья, идти на север.

— Я был в плену, — бормотал Хейдьюк. Док приоткрыл глаза, зевая. — Я был в плену у вьетнамцев, — продолжал Хейдьюк. — Четырнадцать месяцев в джунглях, постоянно в движении. Они привязывали меня цепью к деревьям, кроме случаев авианалетов. Я был в худшем положении у этих чурок, чем журналист из французской газеты. Меня кормили заплесневелым рисом, змеями, крысами, котами, собаками, ветками лиан, побегами бамбука, всем, что попадалось под руку. Даже хуже, чем ели они сами. Четырнадцать месяцев. Я был у них санитаром, у маленьких желтомордых ублюдков. Нам приходилось обнимать друг друга в бункерах, сбиваться в кучу, как котятам, когда прилетали Б-52. Это вроде как помогало смягчить удары. Мы обычно знали, когда они прилетят, но никогда не слышали, они летали очень высоко. Только бомбы. Мы были в десяти, иногда в двадцати футах под землей, но поле этого эти малыши бегали вокруг с кровью из ушей от воздушных ударов. Некоторые сходили с ума. В основном дети, подростки. Они хотели, чтобы я помог им планировать налеты. Я хотел, но у меня не вышло. Тогда они сделали меня своим фельдшером. Половину времени меня тошнило. Однажды я увидел, как они стреляли по вертолету из двадцатифутового арбалета. Сделанного из сбитого вертолета. Они все смеялись, когда сукин сын упал. Я тоже хотел засмеяться, но не вышло. У нас была вечеринка в тот вечер, солдатские пайки и Будвайзер для меня и всех Чарли [8] Вьетконговцев — прим. пер . . Ветчина и фасоль вызвали у них рвоту. После четырнадцати месяцев они выгнали меня, сказали, что я — обуза для них. Неблагодарные коммунистические роботы. Сказали, что я слишком много ем. Что я тоскую по дому. Это была правда. Я сидел в этих гниющих джунглях, играя цепью, и единственное, о чем я мог думать, это дом. И я не имею в виду Тусон. Мне приходилось думать о чем-то чистом и достойном, либо сойти с ума, и я думал о каньонах. Я думал о пустыне вдоль побережья залива. Я думал о горах, от Флагстаффа до Винд Риверз. В конце концов меня отпустили. Потом было шесть месяцев в психушке — Манила, Гонолулу, Сиэтл. Моим родителям понадобились два адвоката и сенатор, чтобы меня отпустили. В армии считали, что я не приспособлен к гражданской жизни. Я — сумасшедший, Док?