Александр Иличевский - Ай-Петри

ЧП подарил мне много любопытных рассказов: об истории окружающего ландшафта, о былых временах в студгородке нашего легендарного Института, о крымской аркадии 1970-х годов. Я выслушал от него немало полезных советов, облегчивших мне походную жизнь.

Оборонная наука в стране стремительно хирела, замораживались проекты, расформировывались отделы, институты. Полубезработный Полковник, вздыхая о еще пока неблизкой израильской пенсии, оплачивал себе «курортные» траты некоторой коммерцией. К ней, зная о моем сокрушительном безденежье, он приспособил и меня.

Торговали мы на двух точках: в Курортном и на биостанции. Ассортимент почти исчерпывался «черепками» и «картезианскими водолазами».

«Черепки» – толстенные осколки пифосов, тонкие – амфор (горлышки и ручки шли по тройной цене), окаменевшие кости, П-образные подковы – парнокопытные воловьи и Л-образные – лошадиные, обломки железных полос – ободьев арб и повозок – все это добывалось на древней дороге под отрогами Эчки-Дага. Несколько веков жители ближайших исчезнувших поселений имели обыкновение выбрасывать на нее отходы, чтобы хоть как-то уберечь колеи от размывания.

«Картезианские водолазы» изготавливались из пластиковой бутылки, ампулы из-под глюкозы, нитки и стеклянного человечка или дельфинчика, которыми Полковник закупился еще в Москве, на Измайловском вернисаже. Человечек подвязывался к ампуле и как на воздушном шаре опускался в бутылку с морской водой. Уровень пузырька под стеклом тонкой настройкой регулировался так, чтобы картезианец завис под горлышком. Пробка завинчивалась – и теперь слегка стискивая бутылку, то есть нагнетая давление в ампулу и тем самым изменяя объем воздуха в ней, можно было гонять «водолаза» вверх и вниз, до изнеможения.

Именно этим я занимался часами напролет, думая о тебе, Настя. Наведя бутылку на солнце, я всматривался в болтавшегося между небом и землей картезианца, легким сжатием управляя его исходом – падением или вознесением, и думал о воздухоплавателе, повесившемся на шаре, о мертвом летчике, обретшем воздушную могилу.

«Черепки» приносили кратно меньший доход и были отданы на откуп мне, обязавшемуся заодно приумножить объем продажи «водолазов».

Кроме того, еще мы продавали подушечки с лимонной полынью. Их покупали женщины, чтобы положить в шкаф с бельем – для пахучести и от моли. Задыхаясь от душистых паров, я срезал полынь на заброшенной плантации совхоза «Солнечная долина». Раньше эту фантастическую полынь, низкорослую, с маслянистыми метелками, пестовали для парфюмерной промышленности. Стежками с перехлестом, ловко орудуя иголкой, Полковник шил подушечки из обрезков сатина.

Я обожал искать «черепки». Разжившись анашой, я забивал добрый косяк, срезал и связывал веник и подымался в гору – мести дорогу.

Особенным урожаем отличались раскопки сразу после дождя. Ливень смывал пыль, выделяя контуры деталей подорожья, и по всей длине дороги обнажались, как грибы, находки.

Черный Полковник познакомил меня с одним из постояльцев Лысой бухты – художником, пронзительно похожим на Николая II. Он много лет подряд приезжал в бухту на пейзажи. Художник был болен манией найти верную цветопередачу, воплотившую бы золотисто-пепельный свет, которым сухие травы склонов Эчки-Дага насыщали воздух бухты.

У стоянки художника, на засохшем дереве, было устроено из хвороста лохматое гнездо аиста. Вместо яиц лежала крупная ровная галька. Сам аист, со вздернутым раскрытым клювом, был как живой сплетен из виноградной лозы и сучков. Из пивных банок художник делал изящные кружки, с ручками и крышками, очень удобные в походных условиях. Из консервной жести он филигранно выделывал конных рыцарей, работу над которыми начинал с того, что придумывал им персональную легенду и герб. (Черному Полковнику он подарил рыцаря, герб которого был составлен из дуба и силуэта палатки.) А из двух камушков яшмы и полосок медной жести, бравших камушки в очковую оправу, у него получались волшебные жуки, которые, расползаясь по Лысой Бухте, случалось, приводили в трепет народонаселение.

Я повадился ходить с художником на этюды, нередко с ночевкой. Мне было интересно наблюдать за его то сосредоточенной, то искрометной работой. Сейчас отлично вижу его: стройный, в шортах, в белой заляпанной красками рубахе, широко перекрещенной подтяжками. Правой рукой, зажав в пальцах кисть, он упирается в бок, левой подкручивает усы и, прищурившись вполоборота, пристально-могучим взглядом приручает пейзаж к нарастающему объему холста.