Джонатан Коу - Какое надувательство!

— Возможно, — повторила Фиби.

Голос ее оставался бесцветен. Она словно отстранилась от происходящего и сначала даже едва заметила, что Родди мягко поцеловал ее в губы. Хотя на второй поцелуй внимание обратила, вернее, на язык, скользнувший между ее влажных губ. Она кротко оттолкнула Родди:

— Послушайте, мне кажется, это не очень хорошая мысль.

— Правда? Тогда давайте я скажу вам, какая мысль хорошая. Тринадцатое ноября.

— Тринадцатое ноября? — переспросила она, смутно осознавая, что Родди расстегивает ее сорочку. — А что тринадцатого ноября?

— Открытие вашей выставки, разумеется. — Он расстегнул три последние пуговицы.

Фиби рассмеялась:

— Вы серьезно?

— Еще как серьезно. — Он высвободил из сорочки ее плечи. В тусклом свете настольной лампы ее кожа выглядела безупречной и золотистой — почти охряной. — Я заглянул к себе в календарь. Раньше у нас просто не получится.

— Но ведь вы еще не посмотрели работы. — Его палец вел линию по ее шее, через ключицы и ниже.

— Придется кое-что перетасовать, — сказал Родди, снова целуя ее в губы, раскрывшиеся от удивления. — Но кому какое дело? — Он отвел полы сорочки еще дальше и прошелся ладонью по груди Фиби.

Она почувствовала, что ее толкают на подушки. Пальцы гладили ее бедро изнутри. Перед глазами у нее все плыло. До тринадцатого ноября всего шесть недель. Хватит ли у нее работ для большой выставки? Таких, какими она по-настоящему довольна? Хватит ли у нее времени дописать два больших холста, оставшихся в студии? От прилива возбуждения Фиби ощутила слабость и головокружение. Ее ум был настолько занят скачками по открывшимся возможностям, что проще всего ей показалось позволить Родди улечься на нее сверху. Он отбросил кимоно в сторону, обнажив сильные руки и безволосую грудь, его колени втерлись меж ее ног, а язык взялся прилежно обрабатывать ее сосок до тех пор, пока в ней вновь не вспыхнула потребность сопротивляться и все ее тело не напряглось.

— Послушайте, Родди… нам нужно об этом поговорить.

— Я знаю. Нам о сотне разных вещей нужно поговорить. Например, о ценах.

Вопреки себе Фиби отозвалась на движение его руки и еще дальше развела ноги в стороны.

— О… ценах? — с усилием переспросила она.

— Мы должны задрать их как можно выше. У меня есть японские клиенты, готовые платить по тридцать — сорок тысяч за большой холст. Семь на девять — что-то типа того. Абстрактные работы, пейзажи, минимализм, что угодно. Им безразлично. Кстати, вам так приятно?

— Тридцать — сорок?.. Но я никогда не писала ничего настолько… Да, да, очень, очень приятно.

— Не шевелитесь минуточку.

Родди скатился и вытащил что-то из ящика тумбочки. Фиби услышала шелест разрываемого пакетика, резинку с хлюпом развернули.

— Разумеется, выставку мы потом перевезем в Нью-Йорк, — сказал Родди, сидя к ней спиной. Его пальцы работали с проворством, рожденным долгой практикой. — После того, как несколько недель работы повисят в Лондоне. У меня есть нечто вроде партнерского соглашения с одной галереей там, поэтому проблем не предвидится. — Он убрал обертку в тумбочку и вытянулся на спине. — Ну, что скажете?

— Мне кажется, вы обезумели, — радостно хихикнула Фиби. Прочтя в его глазах приглашение, она встала над ним на колени, и ее волосы опахнули его лицо. — И еще мне кажется, что этого мне делать не следует.

Но она это сделала.

Вскоре Родди уснул. Спал он на боку лицом к стене, заняв три четверти постели. Фиби лишь периодически задремывала: ее ум все еще плясал под музыку обещаний, ее омывали видения вящей славы. В какой-то момент ее разбудили голоса, донесшиеся из-за окна. Отогнув штору, Фиби увидела две фигуры с молотками — они гонялись друг за другом по залитой светом лужайке. Визгливый хохоток Хилари переплетался со смущенным смехом Конрада, объяснявшего, что „он не очень смыслит в крокете“. Оба, судя по всему, были в чем мать родила.

Фиби легла снова, попробовала подвинуть Родди, ей это не удалось и другого выбора не осталось — только прижаться к его спине. Правда, еще она попыталась положить руку ему на плечо, но с таким же успехом можно было обнимать мраморную колоду.

Проснулась Фиби от громких стонов, доносившихся откуда-то из дальней комнаты. В постели она была одна, погода снаружи — серая и моросливая. Времени, как она догадалась, — где-то между девятью и десятью утра. Торопливо надев поверх ночной сорочки блузку и брюки и сунув босые ноги в туфли, Фиби вышла в коридор на разведку. Мимо хромал Гимор с подносом, на котором застыли остатки недоеденного завтрака.