Джонатан Коу - Какое надувательство!

Мы испытали судьбу в том пабе, который он рекомендовал. В обеденном зале было очень жарко, полно народу и не продохнуть, но стоило упомянуть Нормана, как хозяин действительно отыскал нам уголок. Проход загораживало расположившееся за большим столом семейство из восьми человек — все очень горластые, если не считать одного нескладного подростка, у которого из носа текли сопли. Он никогда не успевал добыть из кармана платок, и когда чихал, в нашу сторону летели мелкие брызги. Первое блюдо мы заказывать не стали — сразу перешли к индюшке, сухой, нарезанной так тонко, что ломтики на просвет казались прозрачными; ее подали с горкой овощей-утопленников.

— Откуда ты знаешь столько про велосипеды? — спросил я, когда Фиона смело бросилась на штурм этой пугающей конфекции. — Прямо специалист.

Рот у нее был набит индюшкой и брюссельской капустой, и сразу ответить не получилось.

— Пару недель назад я составляла реферат нескольких статей о новых велосипедных передачах. — Она уже приступила к пережевыванию всерьез. — На такое у меня хорошая память. Не спрашивай почему.

— Ни за что бы не подумал, что это входит в твои обязанности.

— У меня довольно пространные обязанности. Там же не просто специальные журналы: мы отслеживаем публикации по множеству тем. Велосипеды, кибернетика, венерические заболевания, космонавтика…

— И космонавтика?

Она заметила мой внезапный интерес.

— Да, а что? Еще одна твоя маленькая страсть, о который ты до сих пор умалчивал?

— Ну, раньше, наверное, так и было. В детстве мне хотелось стать астронавтом. Я знаю, что все мальчишки моего возраста об этом мечтали, но детские увлечения до конца ведь никогда не проходят, верно?

— Странно, — произнесла она. — Я никогда не считала тебя мачо.

— Мачо?

— Символизм всех этих ракет не так уж трудно истолковать, правда? Я уверена, что для среднего мужчины в этом и состоит их прелесть — прорываться в неведомые области…

— Нет, я об этом совсем не думал. Наверное, сейчас это прозвучит чудно, однако меня привлекала… — Я попытался подобрать слово, ничего не вышло, поэтому я удовольствовался тем, что есть: — Наверное, лирика всего этого. — Похоже, Фиону это не убедило. — Настоящим героем для меня был Юрий Гагарин. Ты когда-нибудь читала, как он описывал то, что увидел с орбиты? Это же почти стихотворение.

Она недоверчиво рассмеялась.

— И ты мне сейчас его прочтешь, что ли?

— Погоди-ка. — Я закрыл глаза. Слова эти я не пытался вспоминать уже много лет. — „Хорошо различима дневная сторона Земли“, — начал я, а затем медленно повторил: — „Различаю складки местности, снег, лес… Вот сейчас открыло складки гор. Пролетаю над морем. Такая пленка над Землей, даже земной поверхности практически становится не видно. Небо, небо черное, черное небо, но звезд на небе не видно. Вижу горизонт Земли. Выплывает. Но звезд на небе не видно. Видна земная поверхность. Земная поверхность видна в иллюминаторе. Небо черное. И по краю Земли, по краю горизонта такой красивый голубой ореол, который темнеет по удалении от Земли. Вижу горизонт Земли. Очень такой красивый ореол. Сначала радуга от самой поверхности Земли и вниз. Очень красиво“ [99] Приведенное описание Ю. А. Гагарина основано на реальных радиопереговорах космонавта с центром управления полетом 12 апреля 1961 г. .

Пока я это произносил, Фиона отложила нож с вилкой и слушала очень внимательно, подперев подбородок ладонью.

— Вся моя спальня была заклеена его портретами. Я даже рассказы о нем писал. А потом, в ту ночь, когда он разбился… — Я нервно хохотнул. — И можешь этому не верить, если не хочешь, но в ту ночь, когда он погиб, мне приснился сон о нем. Мне приснилось, что я — это он, пикирую к земле в горящем самолете. И после этого я не вспоминал о нем много лет. — Лицо Фионы оставалось непроницаемым — я понял, что она не сильно верит моему откровению. Поэтому закончил оправданием: — Ну вот, а в детстве это произвело на меня сильное впечатление.

— Нет, я тебе верю, — сказала Фиона. — Я просто пыталась кое-что вспомнить. — Она откинулась на спинку стула и посмотрела в окно, забрызганное дождевыми каплями. — Где-то в прошлом году мне нужно было сделать реферат одной газетной статьи. О той катастрофе — кто-то двинул теорию насчет того, что там могло произойти, на основании новой информации. Знаешь, после гласности и прочего.

— И что там говорилось?

— Я многого не помню. Да и статья выглядела довольно неубедительно, как мне показалось. Что-то о втором самолете, гораздо больше гагаринского: он пересекал траекторию полета, и Гагарин попал в полосу сильной турбулентности, как раз когда выходил из облака. Что и сбило его с курса.