Александр Дьяченко - Плачущий ангел

Мои университеты

В самом начале 1990-х годов я поступил работать на железную дорогу. Семью нужно было кормить, а платили там хорошо и всегда своевременно. Работал простым рабочим и прошел хорошую школу смирения, которая длилась для меня целых 10 лет.

Работая среди людей простых, и иногда бывших уголовников, я понял, что они, в подавляющем числе своем, люди хорошие и даже очень хорошие, только не всегда задумываются над тем, что такое хорошо, и что такое плохо. Не привили им в свое время. И поэтому, иногда казалось, что, по их мнению, хорошо только то, за что впоследствии можно избежать наказания рублем, или сроком.

Поскольку работать на "железку" я попал в годы начала всеобщего распада, то дисциплины там уже тогда почти не было, а уж потом началось такое!

Тогда врачи нас перед сменой не проверяли, и народ пил. Пойло следовало через нашу станцию в многочисленных цистернах. Спирт и вино лились рекой. В нашей будке обогрева стояло ведро, только не с водой, как на сенокосе, а с крепленым вином. Любой входящий мог зачерпнуть кружечку и, как у нас говорили, «причаститься красненьким». В результате таких системных «причастий» с моими товарищами стали происходить печальные метаморфозы. И я бы даже сказал, беснование.

Как-то работали ночью. Меня вызвали в чужую смену и откомандировали в помощь на один участок. В перерыве сижу на скамейке в углу большого помещения. Вокруг по стенкам тоже расположились рабочие, отдыхают. Мы все что-нибудь читали, кто книжки, кто газеты, ну а я, как правило, Новый Завет. У меня было такое карманное издание, которое было удобно носить с собой.

Заходит в помещение охранник. Он должен был принять под охрану ценный груз и ожидал команду. Человек был хорошо выпивши, и пил он, чувствуется, уже не один день.

Из всех, находящихся в комнате, он выбрал почему-то меня и спросил:

– Ты чего там читаешь?

Я ответил. Охранник заинтересовался:

– Это что, книжка про евреев?

Говорю, «В принципе, да»... Хотя как-то никогда не рассматривал Новый Завет под таким углом зрения.

Помолчав, он с подозрением посмотрел на меня, и вновь спрашивает:

– А ты сам-то тоже, небось, еврей?

Я засмеялся:

– Нет, я не еврей.

Снова помолчали, охранник, вновь пристает:

– А я думаю, – еврей!

И так продолжалось достаточно долго. Чувствую, не угомонится человек, надоел уже, и читать мешает. Говорю ему:

– Ну ладно, пусть будет по-твоему – еврей, – только отстань.

– Ах, так ты все-таки еврей?! – возмущенно закричал охранник, и достает револьвер.

Наша охрана ходила с револьверами выпуска времен Гражданской войны, мы ещё смеялись над ними, говорили: «Вы у нас как красные стрелки, орлы революции».

Так вот, этот "орел" дрожащей пьяной рукой и выстрелил мне в лицо, не целясь, с расстояния двух метров. Выстрелил, тут же протрезвел и испугался.

Ребята, кто отдыхал, вскочили, подлетели к охраннику, отобрали пистолет и стали его бить. Били страшно. Потом приехало непосредственное начальство стрелка, и вновь его били. И все это на моих глазах. Я отказался писать заявление: пусть сам своих детей кормит. Достали пулю из стенки, уволили «юдофоба» по-тихому и забыли об этом происшествии. И действительно, потом об этом никто ни разу и не вспомнил.

Не знаю почему, но, когда охранник стрелял, я не испытывал страха.

Всегда удивляюсь, как могут люди столько выпить? Кажется, выпей бы я столько – и не откачают. А здесь – столько, и каждый Божий день.

В дневную смену, сижу за столом пишу контрольную по Новому Завету. Я тогда в Свято-Тихоновском учился (ПСТГУ в Москве, дает и богословское образование). Передо мной раскрытое Евангелие, и я переписываю из него в тетрадку какие-то стихи, проговаривая их вслух, чтобы не наделать ошибок. Напротив меня и немножко сбоку спит, положив голову на стол, мой пьяный товарищ. Все спокойно, мирно. Внезапно он вскакивает из-за стола, хватает нож, и бьет меня им сверху вниз. Хорошо у меня реакция неплохая, мне удалось выбить у него нож, и самого свалить на пол. Быстро подбежал к нему, думая, что придется вязать. И что вы думаете? Лежит мой товарищ на полу и спит, аки голубь. Я посмеялся и продолжил писать.

Ножик я его спрятал, а потом уже, перед следующей сменой смотрю, он все что-то ищет. Спрашиваю его: «Потерял что»?

– Нож свой, – говорит, – никак не найду». Отдал ему нож, и рассказал о том, при каких обстоятельствах он его «потерял». Понятное дело, что он ничего не помнил, и ему самому, по-моему, стало страшно.