Шемас Маканны - Мои рыжий дрозд

— Да, вот они. Они оба любили вас, но по-разному. И сами они очень разные. Один из них умер молодым, а другой дожил до глубокой старости. Но разве это была жизнь! С одним из них вы хотели связать свою судьбу, но что-то помешало.

— Религия! Он был католик.

— Только это? — Гилли был потрясен. — Вы, правда, так думаете?! Нет, нет, дело было просто в его характере.

— Ах, милый мой, — она вздохнула, — не берись судить о том, чего еще не можешь понять. Ты думаешь, если тогда не было террористов, — она явно смотрела со своей точки зрения, — то и не было никакой вражды между католиками и протестантами? Да те всегда считали себя выше нас, не знаю уж на каких основаниях. А мне тогда и в голову не приходило думать о том, что у нас с ним разные религии. Ведь Христос у всех один.

— И сейчас не думайте. Это он. — Гилли коснулся пальцем своего (теперь — чужого) лица на фотографии. — Я угадал?

— Да. Но, я сейчас думаю, может быть, тебе кто-нибудь из мальчиков рассказывал уже. Помню, я, кажется, рассказывала Эдану про Джорджа. Вот он. — Она дотронулась до фотографии, лежащей на левом колене Гилли. — Он был убит во Франции во время первой мировой войны.

Он осторожно положил фотографию Джорджа на стеклянный столик, рядом с яблоком, и, взяв вторую фотографию двумя руками, поднес ее к глазам. Бледное лицо смотрело на него недоверчиво и как-то испуганно. Салли, волнуясь, ждала, что он скажет. Нет, этот человек определенно ему нравился. Какой глубокий взгляд больших темных глаз, какие правильные линии носа и лба! Неужели он был таким? Да, Салли, пожалуй, можно было понять. Вот бы посмотреть сейчас на ее фотографии того времени! Гилли незаметно скосил глаза на сидящую рядом с ним старуху. Нет, лучше не смотреть. Он опустил фотографию на колени, чтобы Салли не заметила, как дрожат у него ноги.

— Сейчас этого человека уже нет в живых, — неожиданно для себя сказал он. — И он не жил, а существовал, прозябал, влачился по этой земле. Вы понимаете меня? У него были и друзья, и родные, но все это не то. И работы интересной у него не было. А погиб он, потому что его сбил мотоцикл. — Она невольно вскрикнула. — Нет, не бойтесь, он не успел даже ничего почувствовать. И, я думаю, лучше ему было бы попасть под этот мотоцикл лет пятьдесят назад. Я сказал, что он умер, но это не совсем так. Он как бы продолжает жить в другой жизни, в другом теле. Вы еще встретитесь с ним, я уверен.

Салли вдруг засмеялась.

— Ты говоришь загадками, но я, кажется, все понимаю. Ты очень верно его описал. Знаешь, я ведь потом потихоньку собирала о нем сведения, — Гилли замер, — мне известно, что он так и не женился. Но потом я подумала, зачем это? Ты сказал, он продолжает жить в другом теле. То есть таких людей становится все больше и больше? Я и сама так думаю. Иногда говорю с каким-нибудь мальчиком и мне кажется: это он.

— И со мной?

— Ну, ты человек совсем другой, — сказала она, и Гилли не знал, радоваться ему этим словам или огорчаться.

— Послушайте меня, — серьезно сказал он. — Они оба сейчас уже умерли, но с этим человеком вам предстоит встретиться еще раз и совсем не в том смысле, как вы себе это представили. Это будет не кто-то, похожий на него, но именно он, а не его призрак. Видите это яблоко? Это — символ жизни. Теперь откусите кусок.

Она молча взяла яблоко, медленно поднесла ко рту и, не сводя с Гилли испуганного взгляда, откусила большой кусок яблочной плоти, жесткой и кислой.

— А теперь дайте его мне. — Гилли протянул руку и взял яблоко из ее слабых пальцев. — Я тоже откушу кусок, и он вложит мне в рот те слова, которые тот человек говорил вам.

Гилли откусил кусок яблока, тщательно прожевал и с усилием проглотил. Посмотрев ей прямо в глаза, он нежно :прошептал:

— Салли, радость моя…

Гилли опять протянул ей яблоко, и она снова вонзила зубы в это кисло-зеленое причастие, утратив, казалось, способность говорить. Гилли улыбнулся:

— Теперь все мы едины в одном, приобщены к одному чувству. Я, Гильгамеш Макгрене, и я, Патрик О’Хултаны… — Она молчала. — Налей мне еще вина, если тебе не трудно.

Она молча проглотила кусок яблока, который все еще продолжала держать во рту, и молча посмотрела на него. Потом встала, подошла к буфету, взяла бутылку и, не произнося ни слова, наполнила до краев его стакан. Гилли подошел к ней.

— Ну, вспомни, вспомни росу на траве, вспомни, как гуляли мы по этому саду, когда все яблони цвели, или, наоборот, осенью. Помнишь, ветки висели низко, мы рвали яблоки и ели. Помнишь? А помнишь то поваленное дерево? Мы часто сидели на нем.