Евгения Берлина - Чужой Бог

Он видел, как, испугавшись его смеха, замерли Константин Львович и мать. Первый порыв — убежать навсегда, скрыться ото всех, жить одному — вдруг иссяк: он не знал другой жизни и другого общества, и чувство свободы, которое невольно подарил ему Константин Львович, удерживало его в доме Алевтины Степановны и её будущего мужа сильнее, чем запреты и гонения.

Мальчик уже не был слабым, несчастным существом, от которого могли и хотели избавиться. И это прежде всех поняла его мать.

Состоялась свадьба Алевтины Степановны и Константина Львовича, очень шумная, даже с самодельным фейерверком. Миша сидел рядом с матерью в новом дорогом костюме и усмехался.

А через несколько лет не было в нашем городке человека более порочного и развратного, чем Миша: ночами он гонял с пьяными приятелями на машине, купленной ему скупой Алевтиной Степановной, вели себя они нагло, ничего не делали, запугали весь город. Было несколько случаев, когда увозили девушек насильно, — и опять Алевтина Степановна откупалась подарками и деньгами, а Константин Львович старался смотреть строгим судьёй, чтобы скрыть страх.

Ему сказали, что его ждёт отличное назначение после училища, он один будет удостоен чести не тихо стареть в пустыне, на умирающем далёком аэродроме, куда поедет весь выпускной курс авиамехаников; им не говорили, что все просто сбежали с этого аэродрома, вместе с семьями и жалким добром, накрыв детей от пыли шалями и коврами.

Он не знал, почему выбрали именно его, — он не отличался особенными способностями, никогда не испытывал себя, как другие курсанты, то оставаясь ночевать на городском кладбище, то рискуя на лётном поле: начиная бег одновременно с движением самолёта, рядом с колёсами, сколько сил хватит и кто первый выдохнется. Со стороны это казалось даже смешно — маленькие фигурки рядом с движущейся машиной.

Непонимание вызвало тоску, но он всё-таки поблагодарил и поехал, дорога тянулась вдоль заката, в тяжёлое солнце со всего города собирались лучи, волочась по мостовым, стенам домов, приплюскивая их, и солнце набухало, уходя.

Он не знал, что благодаря постоянному послушанию — лучшей черте своего характера, как говорили его учителя и воспитатели, — в нем теперь было нечто точное, запрограммированное людьми, и в этой своей точности грубое и привлекательное, как жизнь животного. В общем-то, его и выбрали поэтому.

Через двадцать семь часов он уже был на месте назначения. Ему понравилась комната в общежитии, очень чистая, с блестящими, полупрозрачными окнами.

В домике было тихо, он вышел и оказался на большой асфальтированной площадке, где стояло ещё несколько домиков, а дальше виднелся металлический забор.

Кроме нескольких домиков и длинного строения, напоминающего мастерские, на территории ничего не было. Он подумал, что это только подготовка к другой жизни, ради которой его привезли сюда.

Он поел в столовой с двумя мужчинами, которые молча кивнули ему и скоро ушли. На площадке к вечеру прогуливались группками мужчины в спортивных костюмах, но они не разговаривали между собой.

Он сам не мог понять, что же мешает ему, но потом догадался, что ни в домике, ни на площади не было пьянящего ощущения жизни, как будто только он, он один, был живой здесь. И послушно подумал, что ещё не умел различать другую жизнь — ему не хватало слов, воспринимаемых им часто живыми, разумными существами, — он стыдливо скрывал это от своих наставников в училище.

Он не знал, что обучение уже началось. Через несколько дней одиночества он остро почувствовал свою живую человеческую плоть.

Философию обучения разработал Великий Зам (так звали заместителя директора этого учебного заведения, куда отбирали молодых мужчин). Обычно хватало месяца-двух, чтобы новенький, пройдя по лабиринту душевных страданий, ощутил полное своё ничтожество, одиночество становилось нестерпимым, и тогда он начинал упорно думать о жертве и вере. И начинал искать Великого Зама.

Вся утончённость этого метода была в том, что речь шла о несуществующем лабиринте: человеку только казалось, что он думает о чем-то более важном, чем собственная жизнь, испытывает душевные муки, на самом деле это было более отражением страданий физических. И ради избавления от мыслей о пустоте существования и страданий он должен был желать пожертвовать своим телом. Смысл обучения и заключался в том, что человек должен был сам прийти к Великому Заму и просить разрешения жить.