Евгений Будинас - Дураки

— То есть вы утверждаете, — Николай Шмель обратился к Дудинскасу, — что вопреки сложившимся представлениям, — на Стрелякова он посмотрел, как учитель на двоечника, — наши фермеры страну не прокормят?

В Дубинках ему заметно нравилось, хотя повидать в жизни пришлось многое — и за «бугром», и за океаном.

— Глупость это, — отрезал Дудинскас.

— Почему глупость? — вступился за модную идею Месников.

— А вы думаете, прокормят?

— Я так не думаю, — сказал Месников. — Но ответ знаю...

— Накормят, — «успокоил» Дудинскас. — Если на каждые полторы сотни гектаров будет, как у нас, вкалывать по полтораста человек. И чтобы в отделе снабжения было человек двадцать. К каждому фермеру проложим десятикиловольтную электролинию, отсыпем дорогу, выстроим ему ферму, дадим технику, обеспечим горючим. И дело в шляпе.

Стреляков уязвлен, ворчит недовольно:

— Вот и пиши роман. Это же материал!

— Материала у меня на сто романов. Только что с ним делать? Разве что солить?.. Мотаешься с утра до ночи, вздохнуть некогда.

— Бросай все и пиши.

Шмель со Стреляковым не согласен, а Виктора Евгеньевича поддерживает:

— Роман — бумага, а тут сама жизнь... Бесценное богатство, живой капитал. Неважно, что про богатство у нас мало понимают... Пока в сознании не прорастет...

Тут Ягодкин, заметно оживившийся, авторитетно резюмирует:

— Но здесь-то уже не ростки, а поросль, можно сказать, молодой и, как я полагаю, перспективный лес. В том смысле, что наконец-то дожили.

— Геннадий Степанович у нас оптимист, — пояснил Шмель, адресуясь к Месникову. — Он уже тридцать пять лет пишет о хозрасчете, выискивая ростки. Последняя книга так и называется «Тернистый путь».

— Геннадия Степановича мы все читали, — соврал Месников. — Настольная книга.

— А что со вторым домом, для управляющего? — интересуется Стреляков. Ему важно удостовериться. Но нет, Дудинскас его разочаровал.

— За полтора года сменили уже третьего. Так что дом пока не заселили.

— Я бы пошел... управляющим, — мечтательно проговорил Месников. — А что? Живое дело, свежий воздух...

— Милости просим.

— И как это вы ему такое позволяете? — Стреляков как бы подначивает Месникова, имея в виду то ли высказывания Дудинскаса, то ли его хозяйственную распущенность.

— Еще и помогаете, — вторит ему Ягодкин. — Как нам успели доложить.

Владимир Михайлович доволен. Знай, мол, наших. Он и сам сегодня ощутил душевный подъем. Они с Капустой всегда подозревали, что не надо бы всех этих перестроечных шараханий, перемен курса, ломки устоев и преобразований. Работал бы так народ на каждом участке...

Добрались до стола. На столе, разумеется, все только свое — овощи, сало, копчености, свой сыр. «Пруды вот вычистим, зарыбим, будет и форель». Свой и самогон. «Гоним без сахара, только на проросшей ржи».

Владимир Михайлович было отстранился.

— Аппарат узаконенный, — успокоил его Дудинскас. — Недавно получили лицензию на демонстрационное самогоноварение с дегустацией. Так что, если не попробуем, лицензию отберут.

— Под щи даже нищий пьет, — неожиданно поддержал Стреляков, обычно не злоупотреблявший.

Владимир Михайлович оказался мужиком крепким, сидел твердо, спину за столом держал прямо, как на коне, ход мысли не терял и до конца оставался в пиджаке и при галстуке, который даже не шелохнулся.

Подали жаркое. В большом закопченном чугуне.

— Наливай, — уже командовал Месников, — чтобы оно не подумало, что его съели собаки.

Поздно ночью Владимира Михайловича проводили до границы хозяйства, где и остановились попрощаться. По известной традиции принять на прощание «оглоблевую», что было, разложили прямо на капоте. Тут мимо промчался шальной грузовик, поднявший шлейф пыли, заклубившейся в свете фар, после чего Владимир Михайлович, стряхивая пыль с пиджака, неосторожно сказал:

— Места красивые, хозяйство интересное. Но с такой дорогой... Да пропади оно пропадом...

— Надо бы асфальт, — вставил Ягодкин, уставившись на первого вице-премьера нахально, как хулиган, что просит папироску. — Тем более и в плане давно есть.

При всей интеллигентности в Геннадии Степановиче всегда было что-то от совхозного вышибалы. Видимо, с той поры, когда, закончив МГИМО [28] Московский государственный институт международных отношений. , он уехал не советником посольства в Данию, куда его как отличника распределили, а добровольцем в Казахстан — директором отстающего совхоза.