Елена Костюкович - Цвингер

— Вижу. Какой мягкий и интимно-человеческий звук.

Ни о чем не думалось. Мысли, как летние облачка, сами собой проплывали в голове. Тепло и светло, отныне не придется больше спать в подвале, поскольку вахмистр перенес клеенчатую софу из врачебного кабинета наверх, в ее личный кабинет, а вот это серое перед глазами — стена ее музея, и там выгорел только третий этаж, а вот идет караульный, добродушный бородатый украинец, несет ей сардинки в масле и хлеб — слегка заплесневевший, но все же хлеб, — и лейтенант Жалусский обещал, что все ценности останутся в Германии, и подвал снова замуровали, ни одна мелочь из него не пропадет, и она вытащила из чемодана со спасенным имуществом летнее платье, его даже удалось как-то погладить, и коллега из минералогического заботится о ней, и формовщик уже вернулся, и по музеям объявлено, что все могут к ним приходить, — крикнут издали «фрау доктор» (столько-то немецкого караульные уже освоили), и их пропустят. А еще — наступил мир, и те офицеры у комендатуры, с седыми бородками, были такие красивые, словно прямиком из романа Достоевского. И дальше, повторяясь, текли мысли: погода волшебная, и никаких на сегодня дел, только лежать на скамейке и смотреть на деревья и небо.

— Сколько же она будет разводить всю эту лирику. Про красивых с бородками офицеров. Зиман, мне улетать пора. Скажите, что вас интересует в точности.

— Это вы думаете, Бэр, что лирика. А я, представьте, хочу знать, была ли у них любовь. И по-человечески интересно, чтоб лучше понять деда. Но важно и для общей ситуации. Я думаю, именно за связь с немкой деда удалили из бригады, занимавшейся откапыванием, и вычеркнули из реляций, наградных списков.

— Ну, она, конечно, могла симпатизировать вашему дедушке…

Я же видел фото. Он был хорош, прямо как в кино.

— Но она его лет на десять лет старше.

— Думаю, любовь или симпатия. Учтите и еще фактор. Советские солдаты в Саксонии не зверствовали, как, не хочу даже сравнивать, в Восточной Пруссии. Иногда мелко шкодничали. А это другое. Поэтому дрезденцы относились к ним, можно сказать, вообще нормально. Гораздо лучше, чем к англо-американцам. Вдобавок англо-американцы их бомбили, а русские не бомбили. Это просто и тупо, но многое объясняет.

Отъевшись и успокоившись, ученые разъехались свидетельствовать мелкие хранилища. Существовало множество рассеянных по всей Саксонии хранилищ с основной частью коллекций. Хранилища Музея искусств уже захватила русская трофейная команда и, судя по всему, жаждала завладеть их содержимым. Однако научные коллекции ее не интересовали, и эти хранилища были предоставлены самим себе. Требовалось как можно скорее разыскать их и обеспечить их безопасность.

Но Саксония сделалась вдруг такой большой! Поначалу поезда ходили редко, и сообщение то и дело прерывалось из-за взрывавшихся мостов. Тем редким храбрецам, кому удавалось после длившегося несколько дней путешествия добраться в Дрезден из Берлина, дивились, как в старину — вернувшемуся из Китая Марко Поло.

И вот кабинетные ученые дрезденских музеев потянулись за город, прихватывая с собой буханку хлеба, бутылку вина и одеяло, чтобы пешком, за несколько дней перехода добраться до своих хранилищ, ночуя в руинах и развалинах с самыми странными людьми, а иной раз — у друзей или у благожелательных хозяев. Сколько трудностей, сколько несчастий! По всей стране в разные стороны брели отчаявшиеся, уставшие беженцы со своими повозками. Напрямик через поля русские гнали на восток в качестве военной добычи бесчисленные стада. Повсюду осколки войны, разбитые танки, пушки, необозримые массы напрасно растраченного металла, завалы на улицах, завалы даже в лесах. Но ясное раннее лето облегчало эти странствия, и во всех деревнях путников принимали словно чудотворцев, ведь люди не имели представления даже о том, что творилось в ближайшей деревне, в часе пути…

— Важные сведения. Вот эти мелкие рассеянные хранилища и по сей день не дают алчным людям покоя. Этим-то болгары и интересуются, поди.

Лейтенант Жалусский тоже старался спасти, что мог, записывал. Со слезами на глазах вернулся он из поездки в то «лучшее хранилище» в Рудных горах: двух Ван Дейков украли, на других картинах образовался слой плесени толщиной в несколько сантиметров. Еще два дня, и «Вирсавия» Рубенса погибла бы.

— Ну вот он, острый разговор о разграблении музеев, коллекций, фондов.

— Не хотелось бы узнать, что и мой дед в этом безобразии участвовал. Ну читайте, Бэр. Предпочитаю правду знать в лицо, знать в лицо.