Елена Костюкович - Цвингер

— Кстати, Бэр, я тут вспомнил Олимпиаду и хотел вам сказать, что у меня опять новая идея. Составить книжку из документов вокруг нашей антисоветской «Правды».

Бэр заинтересован, просит подробности. Идея отличная. Материалы все есть. И составитель, он же непосредственный участник событий, тоже есть. Сидит напротив, сморкается и жует хлеб с апельсиновым джемом.

— Ага, обсудим. Давайте на следующей неделе спишемся об этом. А девушку эту, Антонию, подключим?

— О, к сожалению, Бэр, девушка исчезла. Я больше ее не видел. Антония тогда так обросла неприятностями… Она поставляла нелегальные лекарства барду-наркоману, и она же протащила антисоветскую «Правду» на Олимпиаду, а перед тем сбежала от итальянского спецрозыска прямо из предварительного заключения. В день, когда взорвали вокзал в Болонье, ее вызвали в посольство. И я ее не видел больше никогда. Она не связалась. Не написала. Надеюсь, жива и здравствует где-то далеко от нас.

— Думаю, что если жива, то не так уж далеко от вас она здравствует. Краснобригадники в основном скрывались во Франции. Я много читал об этих нелегальных переходах границы. Недавно я читал: те, которых, помните, обвиняют в убийстве генерала карабинеров Гальвалиджи и вице-квестора Винчи, живут себе спокойно во Франции. Миттеран, насколько мне известно, дал им особый статус. Все эти перешедшие по партизанским и контрабандистским тропам…

— Думаю, так и было! У Антонии как раз была знакомая бывшая партизанка, Джанна-Аделаида Тартини, в Орта-Сан-Джулио. И я был почти уверен, что именно она или ее знакомые Антонию через границу переправили. По озеру. Я поехал туда. Я упрашивал. Но старуха ни словом не обмолвилась, виду не подала.

— Старая закалка. Хотя навряд ли эта синьора сама могла лодкой править. Сколько ей тогда было?

— В восьмидесятом? Ничего особенного, годков шестьдесят. Или шестьдесят пять.

— Это для вас ничего особенного. А мне шестьдесят семь, и на физические подвиги я не отважусь уже. Она, наверно, попросила кого-нибудь из молодых. Не партизан, ясное дело. Партизаны-то все одного с ней возраста. Но в Италии тогда было множество людей, живших подпольно. Я читал, бригадовцы использовали партизанские коридоры. Может быть, Джульетта ваша даже и видела вас из какого-нибудь укрытия. Повесть о бедных влюбленных. Кель истуар.

— Я всю жизнь ее проискал. До сих пор думаю о ней и горюю. Ну оставим. Нынешние наши проблемы с нею никак не связаны.

— Разумеется, не связаны. Разве что в смысле дамского эксцентричного поведения. Вот Мирей, видите, тоже как-то загадочно себя ведет. Мне даже кажется, что Мирей почему-то на меня обижается.

Странно, Бэр почему-то считает, что Мирей обиделась на него. А я склонен думать — на меня. Чудеса. От меня, что ли, перехватывает Бэр флюиды? — размышлял Виктор.

— Может, ей не понравилось, что я на связь не выходил из Гонконга. Решила, я там развлекаюсь с кем-нибудь. А я, как вы знаете, развлекался с крысой. Принципиальный характер у девушки…

— Да, Мирей имеет характер, я замечал.

— Я тут думал об этой новой нашей напасти, о преследователях. О спецслужбах. Их фирменный стиль. Не любят они таких, вроде нас, которые содействуют всякой свободной печати. И ваша мама стояла им поперек дороги. Может, отыщутся еще о ее гибели свидетельства.

— Бэр! Я вам еще не сказал! Отыскались! Уже! Ну как вот вы угадываете мои мысли. Отыскались! Вчера вечером! В неопубликованном тексте Плетнёва.

— Плетнёва? Неопубликованный? Эссеистика или фикшн?

— Фикшн, отрывок. Не думаю, чтоб для агентства. Хотя имеется еще один, и вот если их соеденить, то вместе… А мне, Бэр, и первого хватило. То есть последнего. Плетнёв, короче, свидетельствует, что моей маме совершенно точно подстроили аварию. Откачали жидкость из тормозов и подлили чего-то в питье. А распоряжение было отдано…

— Ну понятно, Конторой.

— Я и конкретней могу сказать…

— Этот их стиль паскудный! Теперь вот, видите, за меня ухватились. Бумажонку состряпали с портретом Мирей. Вот ведь гады! Война настоящая!

Вика готов был выложить вчерашнюю жуть о Левкасе, хотя такое личное… такое страшное… потом! Бэр как-то зациклен на себе… К тому же Викторовы локаторы донесли до него удивительные речи, несшиеся от яичниц (яичницыцниц?), и он невольно замер и стал вслушиваться и махнул Бэру, чтобы тот сидел тихо, не мешал понимать.

— …Таких матюгив, матюгив… Я аж злякалася. Вон за тим столиком сидили вчера та вечеряли. Вони й не знали, шо я розумию. Так той первший, хлюпкий, у часиках брегетовых, не соромляся, матюгив… як рот открое, жах! Той второй тильки надувався и потив. И лаявся, и лихословив, той тихо-тихо сидить, я така слухаю теж тихо-тихо, сама уся злякалася. Що вин комусь жопу на уши натягне! Що пыль замучить глотати! Якщо раптом тот якись бумаги не открие! А вторий принишкнув, тильки очи примружував, а потим каже: а давай його мы страшне пуганем! Давай зробим йому таку велику капость, щоб вин перелякався як слид и бумаги ци для нас видкрив швидко… Я послухала, послухала та й сама соби кажу: таких розмов краще тоби не слухати, Лесю…