Елена Костюкович - Цвингер

Но так нагло замахнуться на коллекцию Оболенского!

Бумаги Петра Владимировича Оболенского — это притча во языцех у всех архивщиков. Половина фонда пропала больше века назад. Только Бэру было под силу найти, описать и сопоставить все оставшееся по шести хранилищам, расположенным в разных странах. Если бы Бэр не был специалистом по Герцену, энтузиастом темы и блестящим догадчиком, научный мир продолжал бы считать оболенские бумаги погибшими или неведомо куда упрятанными.

А Бэр атрибутировал большинство бумаг и виртуально воссоздал коллекцию. Аппарат будет разрабатываться, предположительно, в Стенфордском университете. С ними не подписано еще, но в принципе договорено.

— Но об Оболенском мы в каталоге сообщаем, что архив уже продан! Он не выставляется на продажу! Мы предлагаем только для научного цитирования.

— Но вы же не продали. Мы уверены, что контракт не подписан. Я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, но… Соглашение уже достигнуто, и это дело решенное.

— Разрешите взглянуть на информационные материалы по Оболенскому?

Виктор вытащил листовку. Оболенские и ватрухинские листовки у него в карманах. Еще бы — главные сенсации Франкфурта-2005.

— А у вас что, только по-английски?

Виктор перевел глаза на Кобяева, но тот внимательно изучал тарелку, что-то очень интересное на ней увидел. Виктор вздохнул и сам стал переводить листовку на русский вслух.

Петр Владимирович Оболенский был родовитей, чем Романовы, надменней, чем английские лорды, и дерзче, нежели все на свете мушкетеры. Подростком изгнан из камер-пажей за озорство. На детских шалостях свернул себе ногу, охромел и получил прозвище Le Bancal (Колченогий). Питая интерес к родословным, взялся собирать «Российскую родословную книгу» в четырех томах. Посещая для генеалогических разысканий аристократические семьи, по ходу дела брал у них на хранение коллекции документов. Сумел проникнуть и в недра спецслужб…

— Как он выражался, всероссийской шпионницы, — вставил от себя Виктор и продолжил переводить, порой пересказывать, близко к тексту.

«Я знавал много стариков, — вспоминал Оболенский, — я любил вызывать их на разговоры, слушать их, записывать их рассказы; воспоминания некоторых из них шли далеко назад и часто основывались на воспоминаниях других стариков, которых они сами знавали в отдаленные дни их молодости. Явись к большей части таких людей человек, занимающийся историей, хоть будь он Тацитом или Маколеем, ему бумаг этих не сообщат… Но явись человек, хотя бы ума ограниченного, только занимающийся родословными, и ему поспешают все показать и все сообщить».

— Оболенский был свой человек для древней знати. Ему показали такую уйму скелетов в чуланах! Ему передали такую кучу сенсационных документов! А обладая вдобавок буйной фантазией, он еще и навыдумывал — какие-то всеевропейские союзы освободителей, объединяющие «Молодую Италию» с «Молодой Германией», «Молодой Польшей», «Молодой Францией» и «Молодой Швейцарией»…

— Комсомольский интернационал, — проскрипел Хомнюк. — И что, это важно сейчас?

— Это важно. Хотя бы потому… ну, затрагивается вопрос законности российского абсолютизма, российской императорской власти.

По похвальбе Оболенского, пересказывавшейся в лондонской «Морнинг стар», у него якобы имелись даже документы о том, что Михаил Романов и его наследник Алексей еще в начале семнадцатого века ввели в России конституционный порядок, гласивший, что без предварительного обсуждения обеих палат — Земского собора и боярской думы — цари не могут устанавливать налоги, заключать мир и приговаривать к смерти.

— То есть династия Романовых, выходит, не абсолютная?

— Династии не бывают абсолютными или относительными… насколько я понимаю… Но, да, легитимность русского самодержавия может быть пересмотрена. Если только Оболенский выяснил правду.

Бэр, конечно, сделал стойку, пошел по следу этой мифической конституции. И что обнаружилось! Оказывается, оболенское штукарство сильно-сильно мозолило глаза его величеству Николаю Первому. Оболенскими бумагами были скомпрометированы и венценосная семья, и высшее дворянство. По личному распоряжению императора Петр Оболенский был похищен в Европе. Его вернули в Россию и заперли в провинциальной Вятке. Точь-в-точь как Герцена.

— Или как Бродского, — умудренно брякнул Кобяев.

— Или как Бродского, но Бродского ссылали не в Вятку. Скорее вы имеете в виду Салтыкова-Щедрина. Которого не ссылали.