Пирс Рид - Женатый мужчина

— Но это именно трагично по многим причинам, потому что я люблю вас и хочу быть вашей, а вы женаты…

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — сказал он.

Она помедлила, словно осмысливая его слова, потом покачала головой:

— Не хочу разрушать чужую семью.

— Вы тут ни при чем. Все, что можно разрушить, уже разрушено.

— Вы уверены? Дайте мне слово.

— Да.

— А если с моей стороны тоже что-то было… — Она отвернулась, точно боялась, что он все прочтет в ее глазах. — Причина, по которой я не была близка с вами до сих пор… я могла бы это скрыть от вас, если б вас не любила, теперь же не смогу…

— Вы должны мне все рассказать.

— Но вы отвернетесь от меня.

— Не очень-то вы мне верите.

Она повернулась к нему, схватила за руку и лихорадочно прошептала:

— Я лгала вам.

— Когда?

— Я спала с ним.

— С кем? С Терри Пайком? — Да.

Джон высвободил руку и отвел от Паулы взгляд.

— Это случилось после того коктейля, который я устроила в его честь. Помните, я вам рассказывала. Он был так этим унижен. И мне пришлось… чтобы доказать… сама не знаю… доказать, что я понимаю его.

— Только тогда, один раз? — спросил Джон холодным, бесстрастным тоном стряпчего, ведущего перекрестный допрос.

— Нет, — сказала она уныло. — Чего притворяться. У нас был роман.

— И долго?

— Я не любила его, — сказала она. — До суда. После суда мы приехали сюда. Это была последняя наша встреча. Я должна была оставаться с ним до тех пор. Но теперь все кончено. Он знает. Больше мы не виделись.

— Но до рождества, до суда, когда мы уже встречались, вы продолжали видеться и с ним.

— Я не любила его. Я вас люблю. Но я была ему нужна. Я просто не могла взять и отшвырнуть его. Но быть близкой с вами и с ним я тоже не могла. Я думала об этом и поняла, что не могу, хотя дороги мне были вы.

— Понятно, — с сарказмом протянул Джон. — Я вам безмерно благодарен за вашу откровенность…

Она ответила не сразу. Тихо, удрученно сказала:

— Я знала, что это оттолкнет вас от меня, но просто не могла видеться с вами и молчать.

Они сидели рядом, как на парковой скамейке сидят совсем чужие люди, не глядя друг на друга, выжидая, пока утихнут эмоции, подобно тому, как утихает урчание в животе.

— В конце-то концов, — произнес наконец Джон, — у меня ведь была Клэр… я хочу сказать, у нас обоих, когда мы встретились… были прежние обязательства…

Она повернулась к нему, судорожно вцепившись рукой в обивку дивана.

— Я никогда больше не увижусь с Терри, — сказала она. — У меня нет никого, кроме вас, и, если вы не хотите меня, я буду одна.

— Хочу, — прошептал он.

Она вдохнула воздух полной грудью. — Ну так вот я.

Он поцеловал ее — она прильнула к нему. Так они первый раз отдались своей любви.

В последующие недели Джон редко возвращался домой до полуночи, и Клэр, казалось, смирилась с тем, что должна жертвовать обществом мужа ради его политической карьеры. Время от времени она предлагала поехать с ним в Хакни-и-Харингей и всякий раз с видимым облегчением встречала его отказ, а он говорил, что предпочитает держать ее в резерве на время самих выборов.

Поскольку два вечера из трех, проводимых в Северном Лондоне, он бывал у Паулы, очень скоро у него почти вошло в привычку из конторы ехать прямо к ней, принимать ванну под неусыпным оком зеленой лягушки на мыльнице, переодеваться в джинсы, шелковую рубашку и пуловер; вместе обедать у Паулы или где-нибудь в другом месте — в зависимости от ее настроения, возвращаться, ложиться в постель, а около полуночи, снова надев белую бумажную сорочку и костюм, выходить на булыжную мостовую, брать такси и ехать домой.

Эта двойная жизнь не давала осечек. Политика была его алиби для семьи, а семья — для его сторонников в Хакни. Один Гордон Пратт, кажется, подозревал, что у Джона есть какой-то еще интерес, помимо семьи и политики, ибо, заводя разговор на политические темы (а поговорить было о чем, поскольку шахтеры проголосовали за всеобщую забастовку), ловил на лице приятеля какую-то отсутствующую, полублаженную улыбку.

— Ты будто в облаках витаешь, — заметил Гордон как-то вечером, когда они сидели в пивной. — Я толкую, что Хит пытается стать у нас новым Франко и установить корпоративное государство, а ты только улыбаешься.

Джон тряхнул головой, словно это могло прогнать образ любовницы, вечно теперь стоявшей перед глазами.

— Извини, — сказал он.

— Ты что, потерял интерес к политике?