Александр Егоров - Третья линия

Утром, сдав смену, он с чувством исполненного врачебного долга удалился на заслуженный суточный перерыв. Но, явившись на следующую вахту, он с некоторым удивлением обнаружил, что та самая старушка, вопреки всем объективным данным, все еще упорно пребывает в запредельной коме, не желая покидать дряхлую оболочку.

— Ну, Сашка-бедоносец, снова отличился? — встретил молодого подчиненного Исаак Данилович.

— Да вроде не привлекался за последнее время… Ни к административной, ни к уголовной, — отшутился Александр, предчувствуя серьезный диалог с начальником.

— Будешь так себя вести — привлечешься, — пообещал заведующий. — Вернее, сам на себя навлечешь.

— Да я же ангел! Разве их садят?

— Крылья обламывают, это уж точно, — обнадежил Эндяшев. — Ты чего наплел столичной девице?

— А, так вот из-за чего вся катавасия. Послал я ее, делов-то…

— Смельчак, итить твою… И за что же она такой чести удостоилась. Или ты всем дорогу указываешь?

— Я — не дорожный указатель, — скривившись, парировал Темнов. — Но иногда с направлением помогаю определиться… Что, жалоба имеется?

— Какой догадливый! Прямо из столицы на мобилу главному звонили.

— О, горе мне! И что теперь? Приказ на меня уже подписан?

— Доиграешься, хамло малолетнее. — Заведующий добродушно глянул на ожидающего продолжения Александра. — Дамочка твоя дочерью солидного человека оказалась. А ты с ней не по-людски…

— Судя по вашему тону, не только я. Угадал?

— Ну уж нет, меня в хамы не записывай, — отмахнулся Эндяшев. — На меня, слава богу, за тридцать с гаком лет ни одной жалобы на плохое обращение…

— Неужели босс не сдержался?! — наигранно удивился Темнов. — Эксклюзивный случай!

— Смеешься? — еще шире улыбнулся городской реаниматолог. — Таких эксклюзивов столько… Впрочем, здесь я Валентина очень даже понимаю. Девица — сущая стерва. Сам едва не сорвался.

— Так что, я спасен?

— Объяснительную напишешь. На имя главного. Кстати, она что-то о вымогательстве говорила…

Темнов на миг посмурнел, но решил крыть ее же козырем:

— А о причине размолвки она не говорила?

— Да не горячись. Своей тупой просьбой она и меня, и Масленникова достала. Но, сам понимаешь, работа у нас такая…

— Если встанет вопрос о деньгах, я подробно опишу весь ход нашей беседы, — с мальчишеским упорством заявил Александр. — А заодно и суть ее предложения… Со всеми нюансами…

— Не мели ерунды! Не фиг бестселлер кропать. Только общие фразы. Типа «хамила», «кричала»… Никаких «угрожала»!.. А о себе — «не сдержался», «сорвался»… И точка! Ее столичный папенька, скорее, для проформы звонил. На дочуркин визг отреагировал. Валя говорит, он не ругался, сказал, что ситуацию понимает, поведения девчонки не одобряет. Но и ты мог бы посдержаннее быть. Извиниться и — смыться. Не уполномочен, дескать. А то сразу посылы раздаешь…

Александр хмуро кивнул.

Через полчаса объяснительная лежала на столе главного врача.

А старушка тихо отошла на третьи сутки, сразу по окончании дежурства Темнова. Впрочем, посмертный эпикриз он набрал еще при ее поступлении в стационар.

Отодвинув раздолбанную клавиатуру, анестезиолог поднялся из-за стола. За прошедшие сорок минут он напечатал едва с десяток напичканных грамматическими ошибками строк. Очевидно, что время для репортерской деятельности было выбрано неудачно.

Требовалась передышка. А еще лучше — сон. Глубокий и непрерывный. В тихом сумраке запертого кабинета. На удобном широком диване. Без сновидений. Причем последнее условие представлялось наиболее желанным. Александр знал, что нынешней ночью ему были бы гарантированы плохие сны. И причина тому — ситуация с девочкой-суицидницей, в которую он оказался втянут. Слова отца обреченной пациентки не только пробудили старые воспоминания, но и настойчиво побуждали к поиску. Если не решения, то, по крайней мере, компромисса. «Но чем я, черт возьми, могу помочь?!. И ему, и его дочурке?!» Беспомощность изматывала сонный мозг, он пытался найти морально оправданную лазейку, дающую некое подобие индульгенции. Но туннеля не было…

— Остановка, Александр Евгеньевич!

Эхо Татьяниного голоса еще не стихло, а он уже влетал в ремзал. Ощутивший отсутствие сердечной активности пульсоксиметр тоскливо завыл на одной ноте. Распластанное на широкой кровати тело было окружено той хорошо знакомой реаниматологам аурой смерти, которая появляется над только что «ушедшими», но еще не достигшими точки невозвращения представителями рода людского.