Евгений Будинас - Перловый суп

...Наше общение мы продолжили уже в ресторане «Заря» на улице Подбельского, где битых два часа соревновались в том, кто лучше ориентируется в творчестве и личной жизни Владимира Владимировича, освежая голосовые связки «Жигулевским».

И тогда же я определил для себя, что на институтском горизонте появился занятный «козерог» (так у нас называли первокурсников), метящий, и не без оснований, в интеллектуалы, к тому же амбициозный, нахальный и настырный. Постепенно эти составляющие характера Будильника в моих представлениях менялись: амбициозность сменилась активностью, а нахальство и настырность инициативностью, подкрепленной настойчивостью.

Не так уже давно, в одном из последних наших препирательств (а они случались не так уж редко), я сообщил Жене, что считаю его хоть и талантливым журналистом, предпринимателем и трудоголиком, но также амбициозным и шумным пижоном в барских тонах, с не отлаженным самоконтролем. Он, вместо того, чтобы послать меня, как обычно, торжественно пожал мне руку и заявил, что мне не понадобилось и сорока лет, чтобы, наконец, понять его сущность в полном объеме. Шутки шутками, но мне показалось, что он был доволен.

После того, как из Рязани он уехал в Минск продолжать учебу в открывшемся там радиотехническом институте, а я в Москву, в аспирантуру, встречи наши, хоть и были регулярны, происходили порой при самых невероятных обстоятельствах.

...Идем по рязанской улице и вдруг : ба-бах! — с дерева, прямо перед нами, спрыгивает человек. Кто такой? Будильник!

...Приезжаю в Москву из Рязани, где я кое-что писал для театра, в аспирантское общежитие. На моей кровати, на покрывале, спит в моем халате гость. Опять же — Будильник. Через секунду выясняется: нет, не спит, а подготовился таким образом к моему появлению.

...Как-то ночью усталые и основательно откушавшие водочки, возвращаемся с поэтом Колей Рубцовым из гостей от моих друзей-курчатовцев, людей настолько гостеприимных, что при расставании нам была выделена на утреннюю опохмелку чекушка и к ней пара увесистых бутербродов. Естественно, еле добравшись домой через всю Москву (от площади Курчатова до Дмитровского шоссе) на перекладных, мы эту чекушку приговариваем и, только-только заваливаемся спать, как: динь-динь-динь — трезвонят в дверь. Не реагирую, думаю, ошибка. Нет, трезвонят настойчиво. Открываю на грани бешенства и тут же истерично ржу: продрогший Будильник, с которым до того мы не виделись год с липшим, протягивает мне бутылку. Но тут из-за моей спины показывается Рубцов, воинственно сжимающий в руке настольную лампу (на всякий случай), и незваный наш гость, тыча в него бутылкой, заявляет: «Это еще кто? Я на него не рассчитывал». Коля принимает реплику всерьез, и в следующие два часа я только тем и занимаюсь, что мирю их. Наконец по моей просьбе Коля читает стихи, которые Женьке, слава Богу, нравятся настолько, что он великодушно советует: «Недурно, старик. Тебе надо учиться». Коля, к тому времени, кажется, получивший диплом литературного института и уже хорошо знавший цену своему дару и профессионализму, снова раздражается, и все начинается сначала. Как вдруг Женька примирительно заявляет: «Ладно. Я пошутил. Слышал я о тебе. Это ведь ты написал?». И цитирует какие-то рубцовские стихи. И Коля тут же успокаивается. Еще через час-другой они, похоже, расстаются друзьями навек.

Уже много позже я узнал от Будильника, что он в тот вечер приметил какие-то газетные или журнальные вырезки с напечатанными рубцовскими стихами, лежавшие на подоконнике нашей комнаты, утащил их в ванную, полистал, кое-что успел выучить, что с успехом продемонстрировал в нужный момент.

...А вот еще, в продолжение темы, уже на Урале — (опять же!) ночной звонок:

— Эдька!

— Кто это?

— Спишь, гад! А я тут голодный мерзну на вокзале!

— Будильник! Бери немедленно авто и дуй ко мне. Адрес мой есть?

— Адрес есть, а денег нет.

— Приедешь, я расплачусь...

...Минут через сорок приезжает, я сую ему мятый четвертной, а он ухмыляется и вытаскивает из кармана пачку хрустящих сотенных:

— Я пошутил.

Выясняется, что едет он с Севера, где является большим начальником молодежи на новостройке. И сменил столичный авиарейс на поезд времен первой пятилетки лишь для того, чтобы показать мне, как выглядят новенькие сотенные купюры. Так что пришлось мне продемонстрировать ему и свои такие же, из свежего авторского гонорара, только уже побывавшие в обращении, чтобы он успокоился и не вздумал меня спасать от нищеты, ибо я заподозрил, что именно с этой целью он ко мне явился, узнав, что я несколько месяцев до того болел.