Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Лучше бы он с Мировым разумом посоветовался… — чуть заметно усмехнулся режиссер.

— Не озорничайте тут без меня! — погрозила Регина Федоровна, бросила на Кокотова взгляд, означавший: «Нальешь ему — убью!», и, еще раз нежно погладив милого друга по лысине, ушла.

— Ну, и что вы там без меня понаписали? — медленно спросил тот, когда закрылась дверь.

— Так… кое-что…

— Читайте!

— Может, вы все-таки отдохнете?

— Читайте! На том свете отдохнем.

— На том свете мы будем работать над ошибками.

— Кто вам сказал?

— Вы!

— Я? Странно…

«Комната. Бедность со следами былого достатка. Звонит треснувший, обмотанный скотчем телефон. Молодая красивая женщина принимает душ и не сразу улавливает звонок. Услышав, накидывает халат и идет к телефону…» — читал несчастный писодей, стараясь интонацией возместить утраты, понесенные в процессе сурового саморедактирования.

Игровод лежал с закрытыми глазами и ровно дышал, казалось, он уснул и ничего не слышит. Но это было не так.

— Не надо «коня в пальто»… — тихо, экономя силы, вымолвил он. — Вымогатели обычно говорят очень вежливо. Так страшнее. Понимаете?

— Согласен, — кивнул Кокотов.

— Продолжайте и не сочтите за труд, подайте мне бутылочку с телевизора.

— Нет.

— Почему?

— Потому!

— Хорошо. Читайте! С журналом это вы неплохо придумали… — заметил режиссер, немощно прихлебывая из горлышка «Ипокренинский бювет». — Дочь не смогла пройти мимо настоящего отца. — Он помолчал, набираясь сил. — Это славно. Добротная мистика. Прибежала со свидания — тоже хорошо. Скоро свадьба, а тут такое! Дальше…

«Дочь ушла в другую комнату — готовиться к зачету. Вернулся Костя.

— Дали кредит? — спросила Юлия Сергеевна.

— Нет, — ответил он и скупо заплакал.

— Костя, ты что, Костя? — Еще никогда она не видела его в таком состоянии.

— Прости меня, Юленька, прости: я подлец… я всех нас подставил… я страшно виноват, немыслимо…»

— Стоп! Стоп! — Жарынин от возмущения рывком сел на кровати и со стоном схватился за голову. — Андрей Львович, намочите, ради бога, полотенце холодной водой и принесите. Пожалуйста! Скорей!

Писодей охотно отправился в туалет и снова набрал номер Натальи Павловны. Недоступна! Когда он вернулся с мокрым вафельным полотенцем, режиссер лежал в той же позе, но в его лице успели произойти живительные перемены. Внимательный Кокотов заметил, что водки в бутылке, стоящей на телевизоре, поубавилось, а веточка укропа клонилась теперь в другую сторону и мелкотравчато дрожала.

— Ну-ус! — бодро спросил посвежевший игровод, обтерев полотенцем лысину. — Объясните-ка, что с вами случилось? Все сцены, начиная с прихода Кости, вы писали как после черепно-мозговой травмы. В чем дело?

— Ну, вы скажете тоже… — замялся он, поражаясь тому, как жестко, но точно определил соавтор его смятение после звонка Обояровой. — А в чем дело-то?

— В чем дело? Ладно, пусть стиль останется на вашей литературной совести, но где логика, коллега? Где? Они живут вместе двадцать лет. Моя тетя Дуня изучила моего дядю Юру, серьезно пьющего военного музыканта, настолько, что могла по тому, как он вставлял в замочную скважину ключ, определить степень его «нелыковязания», — игровод улыбнулся своему удачному неологизму, который говорил об оживлении мозга, и продолжил: — Да что там степень! По скрежету замка она угадывала, что именно и в каких пропорциях он пил. В крайнем случае могла спутать херес с мадерой или перцовку со старкой. Не более того! А вы? «Костя, что случилось?» Наоборот, Юля сразу все понимает и строго спрашивает: «Сколько ты должен?»

— А сколько он должен? — поинтересовался Кокотов.

— Сумму называть нельзя ни в коем случае.

— Почему?

— Боже мой, Андрей Львович, я вычту из вашего гонорара двадцать процентов за «курс молодого сценариста»! Сами подумайте! Он, допустим, говорит: «Сто тысяч!» Для кого-то из сидящих в кинозале сто тысяч рублей — огромная сумма. Для другого — это чепуха, а вот сто тысяч долларов — уже кое-что. Для третьего и сто тысяч долларов — ерунда: в Курвшавель с проститутками слетать. Костя должен ей ответить: много, очень много. Читайте дальше!

— Это всё! — тихо отозвался писодей.

— Всё? Почему вы мне постоянно врете?

— Я не вру… Откуда вы знаете?

— Похмелье обостряет интуицию. Ну!

— «Костя внезапно набросился на жену и грубо овладел ею…» — неохотно прочитал писодей и осторожно посмотрел на соавтора, ожидая негодования.