Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Почему несчастного?

— А я вам разве не рассказывал?

— Нет…

— Однажды во дворе он увлекся текущими половыми вопросами, помчался за одной привлекательной сучкой и пропал без вести. Маргарита Ефимовна была в отчаянье, но утешилась, как и все женщины: теперь у нас очаровательный миттельшнауцер, и она души в нем не чает.

— Как зовут?

— Не важно. Так вот, Люся, увидев Бэмби, в ужасе подхватила ребенка на руки, и мне пришлось ей объяснять, что бояться надо не собак, а людей. Слово за слово — и я по типовой схеме пригласил ее в Дом кино на закрытый просмотр. На обратном пути она призналась, что никогда еще не встречала такого интересного человека, как я. Люся оказалась очаровательной постельной простушкой. И это было так мило, так диетично, ибо параллельно я ввергся в бурный роман с аспиранткой кафедры теории театра. Как всякая искусствоведческая дама, она обладала изысканно надломленной сексуальностью и устраивала мне в постели декадентские оргии. Подробности, учитывая ваше, коллега, состояние, скромно опускаю.

— А какое у меня состояние? — дрожащим от обиды голосом спросил Кокотов.

— Андрей Львович, крепитесь — помощь придет!

— Не надо!

— Придет. Кстати, Люся жила от меня через улицу в двухкомнатной квартире, а ребенка сдавала с детский сад на пятидневку. В общем, все условия. А чтобы легализовать наши отношения, я, последовав давним советам жены, купил кроссовки, спортивный костюм и начал бегать по вечерам. Возвращался через час-полтора, усталый и довольный. Подозрений никаких, ибо в моем возрасте мужчина после десятикилометровой пробежки и тридцатиминутного секса выглядит примерно одинаково. Идеальная связь, которую можно длить годами, но я выдержал только два месяца. Конечно, влюбленная женщина должна нести милый вздор, но если она все время рассказывает о том, как ее сыночек покушал, покакал, посмотрел или улыбнулся… Это невозможно! Последней каплей стал такой вот случай. Забежав к ней и сбросив кроссовки, я в поту трудился над ее женским счастьем, как шахтер-отбойщик над трудным угольным пластом, а Люся вдруг возьми и захихикай. «В чем дело?» — вскипел я. — «Знаешь, Жарик, — сказала она, заливаясь смехом, — что сегодня учудил Кусик?» — «Что-о-о?» — «Представляешь, он показал пальчиком в свой горшочек и спросил: „Мама, а я тоже сначала какашкой был? Какашкой, представляешь?“»

— И вы расстались? Из-за одного слова? Эту историю вы хотели мне рассказать? — скривил губы автор «Сумерек экстаза», страдая от одиночества и скисшей подливы.

— Нет, другую… После этого к Люське больше не забегал. А вот почему рассталась Юлия с отцом ребенка?

— Пусть тоже расстанется из-за пустяка, глупого слова…

— Дорогой коллега, если вы хотите стать сценаристом, запомните: из-за пустяка расстаются в жизни. В кино, как и в криминалистике, должен быть серьезный мотив!

— Мотив? Может, он к ней, ну… охладел, что ли?

— Как Земфира к Алеко?

— Примерно, — кивнул писодей, вспомнив про Наталью Павловну, страстно обещавшую по телефону: «Жду, жду, жду!»

— Кокотов, о чем вы сейчас думаете?

— О мотиве! — твердо ответил писатель, продолжая мучительно соображать, куда же могла исчезнуть Обоярова.

— А вы никогда не задавались вопросом, почему Земфира охладела к Алеко, а не наоборот?

— Земфира? Она… К ней нельзя охладеть!

— Правильно, коллега, правильно! И наша Юлия не такая! Она из тех сложных и возвышенных женщин, в наготу которых не веришь до последнего момента, да и после момента тоже не веришь, хочется убеждаться вновь и вновь…

— Но тогда почему Максим ее бросил?

— Какой Максим?

— Мы решили, что отца ребенка зовут Максим.

— Лучше — Виталий.

— Но ведь я…

— Не надо лишних слов! Давайте рассуждать: он у нас кто?

— Не знаю, — пожал плечами писатель.

— А вот я знаю: он олигарх, пусть даже районного масштаба. Помните, на заре перестройки была такая повестушка «ЧП районного масштаба»? А потом еще и фильм сляпали! Серега Снежкин. Я заканчивал ВГИК, а он как раз поступил. Лихой, я вам скажу, фильмец. Помните?

— Помню, — сухо отозвался писатель.

(Кокотов, сказать по совести, не любил автора этой повести Юрку Полякова, с которым однажды в хлам напился в нижнем буфете Дома литераторов, а потом долго обнимался в знак вечной литературной дружбы. Андрей Львович сердечно считал его бездарным конъюнктурщиком и удачливым приспособленцем.)

— Кстати, как его зовут?

— Кого?

— Нашего олигарха.