Юрий Поляков - Гипсовый трубач

На третий день повели на допрос и Стася. Пытал его латыш, говоривший с сильным акцентом. То ли брат отвечал невпопад, то ли следователь плохо понимал по-русски, но, когда брат в седьмой раз объяснил, что шел к Троцкому поступать на службу, латыш вынул огромный маузер и чуть его не застрелил. К счастью, в застенок вошел высокий бородатый человек, одетый в кожаную тужурку, в каких до революции щеголяли исключительно шоферы и самокатчики.

— Вот… — с трудом подбирая слова, доложил следователь. — Не сознается, что хотел товарища Троцкого убить!

— Так уж сразу и убить! — хохотнул бородатый, и его голос показался брату знакомым. — Откуда прибыли?

— Да что с ним разговаривать, товарищ Зайончковский! К стенке — и баста! — сказал дознаватель с рассудительным латышским акцентом.

— Из Красноярска…

— Ишь ты, земляк!

И тут Станислав узнал в чекисте поляка, с которым часто встречался на катке, куда и сам ходил знакомиться с хорошенькими гимназистками.

— Ежи! Это же я — Болтянский!

Тот удивился, поднес к лицу арестованного свечку и, махнув рукой, выпроводил из камеры следователя, потом сердечно обнял соплеменника. Слово за слово, спасенный брат рассказал ему, как по совету отца хотел устроиться к Троцкому на службу.

— Зачем тебе Троцкий? Иди к нам в ЧК! Знаешь, кто у нас здесь самый главный?

— Кто?

— Дзержинский.

— Да ну?!

— А заместитель у него знаешь кто?

— Кто?

— Менжинский. Все наши. Давай к нам! Мне как раз дознаватель нужен. Намучился я с этим тупым латышом, хочу его на повышение куда-нибудь отправить…

— Да я ж не умею…

— А кто умеет? В первый раз революцию делаем. Главное — иметь горячее сердце и чистые руки. Я так Дзержинскому и сказал, когда он меня в ЧК брал.

— В общем, Стась согласился. Но вы, Андрей Львович, нипочем не угадаете, кем впоследствии стал этот тупой латыш…

Однако автор «Полыньи счастья» не собирался ничего угадывать: в столовую вошла румяная Наталья Павловна и, мило щурясь, выискивала кого-то среди питающегося старческого многолюдья. Увидев Кокотова, она улыбнулась…

— Неплохое вино, — вежливо похвалила Обоярова и поставила едва пригубленный бокал на стол.

— С нежным ягодным послевкусием, — добавил Кокотов.

— Вы думаете? — она подняла на него печальные глаза.

— Так написано! — Андрей Львович ткнул пальцем в бумажку с русским разъяснением, приклеенную поверх французской этикетки.

— Да, пожалуй! — согласилась Наталья Павловна, облизнув губы. — А вы пили когда-нибудь гаражное вино?

— Гаражное? Нет, но слышал…

— Если все сложится удачно, мы с вами будем когда-нибудь сидеть на берегу моря и пить настоящее гаражное вино. Я вам не говорила, у нас с мужем две виллы — в Созополе и Симеизе. Одна достанется мне. Я вас обязательно приглашу, будем ночью купаться в море. Я люблю — обнаженной… Но вы можете в плавках. А знаете, о чем я сейчас подумала?

— О чем? — рассеянно уточнил автор «Беса наготы», снимая мысленно плавки.

— О том, что на обложки книги тоже надо нашлепывать такие стакеры, как на вино. Покупая книгу, необходимо знать, какое будет от нее послевкусие. Может, от этого послевкусия потом жить не захочется! Зачем тогда читать? Правда?

— Скорее уж тогда последумие или послечувствие… — весело отозвался Кокотов, мечтая, как будет плавать с голой Обояровой в искрящейся ночной воде.

— Хорошие слова! Особенно — «послечувствие». Сами придумали?

— Сам.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас!

— Мне так с вами интересно! — воскликнула она, оживляясь. — У вас сегодня хорошее настроение.

— Я удачно сходил к врачу. А вы почему такая грустная?

— А я неудачно сходила к адвокату.

— Расскажите! — Андрей Львович участливо накрыл ее руку ладонью. — Что с вами происходит, почему вы разводитесь?

— Чтобы понять, почему я рассталась с Лапузиным, надо рассказать о моем втором браке…

— Расскажите!

— Хорошо. Слушайте! Моим вторым супругом был…

— А я знаю!

— Ну и кто?

— Очень красивый мужчина.

— Ох вы и злопамятный!

— Так из-за чего вы расстались со вторым мужем? Разлюбили?

— Разлюбить нежно и незаметно, как гаснет тихий северный день, это же счастье! Нет, Андрей Львович, все гораздо проще: я его никогда не любила, я просто подарила ему себя.

— Зачем?

— Как вам сказать… Вадик был красив, молод, но главное его достоинство заключалось в том, что он страстно меня любил. Безумно! Жениться на мне стало смыслом его жизни. Он делал мне предложение раз в неделю, и, получив отказ, плакал, честное слово! А я в то время потеряла смысл жизни. Шпионки из меня, как вы знаете, не вышло. Муж предал. А переводить на английский весь этот перестроечный бред про общечеловеческие ценности было мерзко. Все-таки мой дед брал Перекоп.